В некотором смысле я думал так же. Но как человек, который и сам по жизни здорово облажался, я не мог заставить себя осуждать за это миссис Эвердин. Если я что и знаю, так это то, что невозможно угадать — как человек среагирует на трагические повороты судьбы. И даже Китнисс с некотором смысле была в чем-то похожа на свою мать.
— Люди, знаешь ли, по-разному справляются со свалившимся на них дерьмом.
Эффи воззрилась на меня.
— Поэтому ты бухаешь как сволочь и смердишь как выгребная яма? — лицо ее при этом было таким бесстрастным, что ушам своим не мог поверить — она и такое ляпнуть!
— Ух ты, и где же ваши манеры, мисс Бряк? — ухмыльнулся я.
— Я сейчас не на рабочем месте, так что не обязана быть милой. В любом случае, — она вздохнула. — На одних только манерах далеко не уедешь. Взять хотя бы тебя. С твоим-то мерзейшим характером, беспробудным пьянством и зловонием, а стал революционным лидером. Ну, а куда мои манеры привели меня? В ледяную камеру с бесконечными побоями, — я похолодел, подавленный тем, с каким отстраненным, невозмутимым видом она это произнесла, как будто просто говорила о расстоянии от Дистрикта Двенадцать до Капитолия.
Я встал как вкопанный у самой ее двери и повернулся к ней.
— О чем ты говоришь? Что там с тобой случилось?
Эффи, склонив голову набок, смерила меня жестким взглядом, сложив руки на груди — так она защищалась от холода, а, может быть, и от меня.
— А ты не думал, что не только вам здесь пришлось зализывать раны? — она горько усмехнулась. — Или, по-твоему, я недостаточно чувствительная личность, чтобы переживать о том, что меня бросили в застенок и там допрашивали с пристрастием. А все оттого, что думали — я что-то знаю. Хоть я об этих ваших делах понятия не имела. Возможно, я слишком тупая, чтобы доверить мне дело Революции, или я для тебя просто винтик капитолийской машины?
Ее взрыв меня потряс.
— Шутишь? Ты злишься на меня за то, что я участвовал в заговоре, и не сказал тебе об этом? Ты серьезно? — мое лицо исказила усмешка.
Мой сарказм явно её уязвил, но она лишь распрямила спину и сжала ладошки в маленькие, крепкие кулаки.
— Ты доверился Плутарху Хэверсби, это ж надо? А ведь мы работали с тобой вместе 15 лет. Так неужели я не заслужила хотя бы капельки правды? Неужто ты думал, что, когда Пита и Китнисс тащили на Квартальную Бойню, я получала удовольствие, участвуя в этом?
Я был настолько ошарашен тем, из-за чего она на меня злилась, что зашелся истерическим хохотом. Смеялся так истошно, до коликов, что вынужден был в итоге осесть на ступени крыльца, чтобы не обмочить штаны. Мне никогда и в голову не могло прийти, что эта размалеванная штучка возбухнет, что я не пригласил ее присоединиться к мятежу. Это было уже слишком.
— Слушай… Эффи… — от смеха я не мог даже толком говорить.
Эффи же от этого стала белее мела и, развернувшись на пятках, потопала вверх по ступеням своего нынешнего дома. Приподняв цветочный горшок, она выудила из-под него ключ и сунула его в замочную скважину. Она уже была на полпути внутрь, когда схватила с пола глиняный горшок и запустила им в меня. Мне удалось увернуться и не получить этим снарядом в голову, но плечу моему здорово досталось.
— Ну, ты уже все мне сказал. И мне на тебя начхать, я здесь по любому не ради тебя! — заорала она на меня и с силой хлопнула дверью.
Тут мой смех и оборвался.
Потирая плечо, я отправился к себе домой. Побои? Допросы? Я знал, что она побывала в тюрьме, но и представить себе не мог ничего подобного. Черт, отчего я чувствую себя так паршиво, что хуже некуда. Я развернулся и, вновь оказавшись у её двери, громко в нее заколотил. Внутри послышался шорох, я уже понял руку, чтобы постучаться еще раз, когда дверь приоткрылась. Через щель я заметил, что взамен своих туфель она надела пушистые голубенькие тапочки на каблучке. Мне захотелось расхохотаться снова, но я знал, что тогда уже будет не избежать пощечины или чего похуже.
— Ладно, слушай. Мне жаль. Я не собирался над тобой смеяться, — она просто пристально смотрела на меня блестящими глазами. Ей нужно было что-то еще. Набрав побольше воздуха в легкие, я сказал. — Я был бесчувственной скотиной и должен был больше тебе доверять. Хочешь об этом поговорить? — еще больше виниться перед ней я не собирался.
Эффи пялилась на меня еще пару секунд, а потом открыла дверь пошире и отступила, пропуская меня внутрь. Она еще и дня здесь не провела, а все вокруг уже пропиталось её парфюмом, на всех горизонтальных поверхностях были расставлены ароматические свечи. Направившись в гостиную я, прежде чем присесть, распахнул окно — этот дом был еще хуже моего.
— Тут что, взорвалась бомба с духами? Да здесь воняет! — у меня уже глаза слезились.
— Ты хотел поговорить, — пробормотала она, направляясь на кухню. И я услышал стеклянный звон. А следом она появилась с подносом — на нем стояли два бокала и графин с темно-коричневой жидкостью. Поставив все это на стол, она налила нам обоим. Потом с выпивкой в руках присела на диван, и бокал она сжимала так жестко, что даже костяшки пальцев побелели, тогда как вся ее поза выражала лишь спокойствие и расслабленность.
Мы так и просидели несколько минут в напряженной тишине, поочередно прихлебывая из наших бокалов. Ну, прихлебывала она. Я-то свой выпил залпом, а потом налил себе еще.
— Так как у тебя дела в Капитолии? — спросил я, не зная как еще начать этот разговор.
— Работа у меня очень хорошая, я ее люблю. Все время провожу на разных студиях, — сказала она.
— Друзья? — спросил я.
— Многих арестовали. Но все-таки у меня есть кое-кто, с кем я работаю, очень интересные люди и легкие в общении.
Потом тишина повисла вновь. Черт. И я решил взять быка за рога.
— Ну, и что же тебя на самом деле сюда привело?
— Хотела повидать Пита и Китнисс. Я тебе уже говорила, — она фыркнула.
— Но ты вроде сюда надолго. Тебя на работе не хватятся? — закинул я удочку.
Вздохнув, она вытерла ладони о платье. Они у нее, кажется, вспотели. Могу поклясться, но за столько лет нашего знакомство я ни разу прежде не видел, чтобы Эффи потела.
— Это вряд ли. У них там еще дюжина людей делает то же, что и я, — она помолчала. — На самом деле, меня туда Плутарх пристроил. Иначе, полагаю, вряд ли бы меня взяли на такую работу.
Я вопросительно поднял брови, ожидая дальнейших объяснений.
— Они все там бывшие повстанцы. Теперь на работе не склонны терпеть… капитолийцев, особенно если есть сомнения в их лояльности, даже если он пришли по личной протекции Плутарха, — она взмахнула рукой и сделала еще один глоток.
Я пару секунд обдумывал то, что она сказала. Может ее работа все же не была такой уж хорошей. Она снова наполнила свой бокал, а я мог лишь внутренне уповать, что она не станет пытаться угнаться в этом плане за мной.
— Просто, они не очень-то воспринимают меня всерьез. Или не доверяют. Раньше я знала все входы-выходы, но теперь, когда все так сильно изменилось, все уже не так просто.
Я недоверчиво переспросил.
— Я правильно тебя понял: ты скучаешь по тому, как все было раньше?
Она заерзала на месте, приканчивая второй бокал.
— Все сложно… Очевидно, то… что происходило… было неправильно. Аморально, — она снова себе налила.
— Я бы на твоем месте притормозил, — предупредил я её.
Полностью проигнорировав мои слова, она продолжила в том же духе, все больше распаляясь.
— Было так несправедливо посылать всех этих Победителей вновь на арену. Они заслужили то, чтобы дожить свой век в мире и покое, почивая на лаврах и купаясь во всеобщем обожании, — ее глаза округлились и засветились как два лунных диска, когда она вскинула руки, чтобы подчеркнуть свои слова.
Я же смотрел на нее, прищурившись.
— Отчего ты не сказала, что для начала было в принципе несправедливо посылать на арену детей?
Ее руки все еще парили в воздухе, как две неугомонные колибри.
— Да, конечно, но к тому времени это было для меня чем-то совершенно обыденным, нормальным, — она и щебетала как птица. — И мне досталась капелька славы и успеха после 74-х Голодных Игр. Я была так счастлива, что сопровождаю не одного, а сразу двух Победителей. Такого прежде никогда не случалось! Конечно, я по этому скучаю! — в конце она повысила голос. Этот звук был как скрежетание ногтем по грифельной доске.