— Никогда не видела подобной ткани. Что это? — спросила я, пока струящуюся ткань ощупывал Пит.
— Это новая смесь полимеров и шелка, которая делает материал носким и долговечным. Ты ведь, Китнисс, предпочитаешь всё практичное, — она снисходительно улыбнулась.
Пит встал с шалью в руках и приложил ее к картине, где был изображен Финник. И то самое небо.
— Замечательно… — прошептал Пит. Цвета на шали почти сливались с теми, что были на холсте. Став рядом с ним, я поняла, что именно это и напомнила мне удивительная шаль. Эффи, подняв глаза, тоже заметила сходство. — Цвета как на небе. Ты это тоже видишь, Китнисс? — переспросил Пит.
— Да, почти такие же, — согласилась я.
Эффи рассмотрела картину поближе.
— Расскажи мне о ней, — попросила она.
Я была так погружена в свои мысли, что даже не сразу поняла, что обращаются ко мне.
— Я видела это во сне. Я плавала в море с Финником и рассказала ему про его сына, Тристена. Там было все пронизано счастьем, в этот сне, и мне казалось что Финн, где бы он ни был, тоже счастлив. Он что-то пытался мне сказать… — и я замолчала, переполненная сильными чувствами.
— Она проснулась посреди ночи, и мы сразу пошли и переложили ее сон на холст. Её это сильно потрясло, — поспешил объяснить Пит. — А на твоем шарфе тот же узор, что приснился Китнисс.
— Да, это нечто, — вздохнула Эффи. — Знаете, мой отец обожал философию. Он бы, посмотрев на это, сказал, что вам ниспослано знамение.
Я фыркнула.
— Какое еще знамение? Что у нас обоих прекрасное чувство цвета? — Пит наклонил ко мне голову, но все еще смотрел на Эффи, которая задумалась, прежде чем выдать нечто неожиданное:
— Знаешь, порой какие-то события необъяснимы. Некоторые думают, что все происходит так, как было предначертано, и что человека всю жизнь сопровождают знаки его судьбы. Кто или что посылает нам эти знаки — остается лишь гадать, — она выразительно взмахнула рукой. — Некоторые думают, что одни события оказываются следствием других, тех, которые им предшествовали — мол, есть цепочки причин и следствий, которые зависят от возможностей и обстоятельств. Если в это верить, получается, что ты можешь контролировать происходящее с тобой, принимая те или иные решения, но никогда не можешь до конца предсказать последствия своих действий. Тебе приснился сон, я привезла тебе шаль. Кто знает, что все это означает?
Я вновь подивилась тому, какой оборот приняла наша беседа, и вновь была вынуждена признать, что Эффи никогда не перестает меня поражать. Как прежде не замечала насколько она сложная натура? Более того, отчего она прежде не показывала нам себя с такой стороны?
— Что бы сказал твой отец? — спросил Пит. Эффи рассмеялась:
— О, мой дорогой отец! Он сказал бы: «Следи за знамениями, Эффи. Когда жизнь делает тебе подарок, ты не в праве его отвергать», — она понизила голос, чтобы изобразить низкий мужской говор, и я заулыбалась. — Ему и дела никогда не было до того, откуда эти маленькие «подарки» являются, но он был совершенно непреклонен в своем убеждении, что мы должны принимать все то хорошее, что нам посылает жизнь.
Все трое замолчали, каждый погрузился в свои мысли. Я вспоминала, что сказал мне Пит когда-то по возвращении в Двенадцатый: «Думая о родителях, о братьях, я воображаю себе, что что-нибудь хорошее еще последует за всеми этими потерями. И что в страданиях будет смысл, только если я сам его найду». Так кто же придает смысл тому, что происходит с нами? На всем белом свете не было человека важнее для меня, чем Пит. Так какая разница, если судьба, а не наша свободная воля, позволяющая нам принимать решения, привели нас к тому, где мы очутились, заставив нас прилепиться друг к другу на всю оставшуюся жизнь? Что же такое эта картина с Финником: знак судьбы или совпадение? И имеет ли это значение? Может, это просто тщеславие, думать, что все и должно было так произойти? Неужто я занимаю сколь-нибудь значимое место в великой схеме бытия? Все-таки, хотя бы в чем-то, я и впрямь была самым важным человеком на свете. И я задавалась вопросом, становилось ли от этого то, что было и что будет более значимым, чем все остальное?
Пит удивил меня, неожиданно схватив мою руку и поцеловав ее, явно не заботясь о том, что Эффи сидит от нас сразу через стол.
Он заглянул мне в глаза, по моему телу пробежала дрожь, так выразителен был этот его взгляд. Что-то вокруг меня менялась, и у меня от этого перехватило дыхание. Я ощущала что-то новое в нем —, но что, понять мне было не под силу.
Повернувшись к Эффи, я взяла прекрасную материю обеими руками.
— Я положу её туда, где храню все для меня самое дорогое. Думаю, это самая красивая вещь, какая у меня есть, Эффи, не считая подаренной Питом жемчужины. — я еще разок провела по ткани пальцами, прежде чем уложить ее в коробку и закрыть крышку.
Глаза Эффи посветлели от такого комплимента.
— Ну, значит, я справилась со своей задачей! — засмеялась она.
____________
* Карл Сэндберг (1878-1967) — американский поэт, историк, романист и фольклорист, трижды лауреат Пулицеровской премии. Это его стихотворение на русский не переведено, но многие другие поэтические переводы произведений автора можно прочитать здесь http://www.agitclub.ru/museum/agitart/poesy/sandburg.htm и здесь http://www.uspoetry.ru/poets/28/poems/
========== Глава 23: Возможности и обстоятельства. Часть 2 ==========
Многотрудна борьба моя,
я возвращаюсь домой
с утомлённым, натруженным взглядом,
иногда оттого, что глаза мои видят всё чаще,
как несклонна земля к переменам,
но, когда я вхожу,
мне навстречу взлетает твой смех,
распахнув предо мною
ворота надежды и жизни.
Пабло Неруда, «Твой смех»*
(© Перевод с испанского М. Алигер, 1977)
Развернув подарки, мы отправились в пекарню. День сиял всеми красками осени, а далекое теперь уже солнце пыталось согреть стылый воздух. Можно было подумать, что на дворе весна, если бы не тот факт, что жизнь стремилась теперь в противоположном направлении, а растения нынче жухли, а не расцветали. Когда мы вышли на дорогу и в лицо пахнуло свежим ветром, мне пришлось подавить в себе внезапный порыв влезть на самое высокое дерево, и с его вершины взлететь как птица, чтобы из-под облаков глянуть вниз, на лесной полог. А так как я сжимала руку Пита, то от переполнявшего меня восторга вдруг, как расшалившаяся школьница, я стала размахивать нашими сомкнутыми ладонями взад-вперед, и его включая в свой радостный ритм. Он лишь взглянул на меня и улыбнулся снисходительно — вот же глупышка — и я вдруг засмущалась.
— Кое-кто, похоже, счастлив, — сказал он.
— Очень, — взглянув на него из-под ресниц, я не смогла удержаться и чмокнула его в щеку, прежде чем снова переключить внимание на Эффи. — У нас все пока в процессе, в беспорядке, но ты хотя бы сможешь понять, где у нас что будет, — стала я объяснять ей, несколько сконфуженная тем, что пока нельзя показать окончательный результат наших трудов.
— Не волнуйся. Уверена, что это все равно будет весьма впечатляюще, — она явно пребывала в радостном возбуждении и по пути пристально озирала буквально каждый дом. — Помню, как смотрела открытие мемориала в Двенадцатом. Это те самые фонари, которые зажгли вокруг центра города?
— Да, это они. Открытие и впрямь было красивое, — согласилась я.
Эффи кивнула.
— Точно. Вам как-нибудь нужно будет, если захотите, взглянуть на мемориал в Капитолии. Он такой потрясающий, воодушевляющий… Вы слышали, что статуи, символизирующие Дистрикт Двенадцать, были сделаны по вашему образу и подобию? Фигура девушки — с косой, и держит она лук и стрелы. А мужская фигура несет в руках огонь. Так что и ты, в конце концов, стал Огненным Юношей, Пит! — она улыбнулась собственному остроумию.
— О, да, верно подмечено, — брякнул Пит, мотнув головой. Я могла только гадать: она-то понимает, насколько Питу претит становиться символом чего бы то ни было?
Мы прогулялись по центру, дав ей полюбоваться на гигантскую стеклянную скульптуру, которая была слегка подсвечена изнутри даже днем. Я снова остановилась, чтобы коснуться имени Прим в её основании — это был мой личный маленький ритуал во время каждого похода в город. Подняв глаза, я заметила, что Эффи смотрит на меня с невыразимой печалью, но она поспешила отвести взгляд в знак уважения к моим чувствам.