Мне было семь лет посреди ночи я услышала шум в уборной слезла с железной кровати на которой спала валетом с маленьким братом Гришкой пружины заныли а Гришка покачался но не проснулся я посмотрела в окно а там тьма тьмущая ветки замерзшего хилого тополя скребутся в окно просят впустить жалко их ну а если потом не захотят уходить и отец меня отлупит а шум в туалете все сильнее страшно но я прошла через комнатку где мать с отцом крепко спали на диване будить или не будить не стала будить и вышла в коридорчик загроможденный старыми автопокрышками которые отец собирал на всякий случай вдруг когда-нибудь накопит на машину открываю дверь уборной и вижу… на толчке сидит черный человечек то есть во всем черном и держит на коленях кожаный «дипломат» больше него самого потому что сам он крошечный испуганный и вроде занят я не трусиха во дворе все это знают ну и хватаю железный прут который отломался от балконных перил а человечек аж задрожал открывает чемоданчик набитый рублями и говорит со странным акцентом я тебе все отдам при одном условии что ты мне плохого не сделаешь но я ему нисколечко не поверила это не разговор и рубли наверняка фальшивые размахнулась и человечек провалился в толчок типа его засосало я постояла спустила воду придавила крышку гирей которую отец поднимал для спорта и вернулась в постель но тополь который доходил до пятого этажа продолжал нахально стучать в окно и скрестись как будто не просто хотел погреться а чего-то большего я вышла на балкончик посмотрела на темные дома пустую песочницу стойку для выбивания ковров и тут вдруг тополь отодвинулся тучи разбежались в разные стороны наверху сделалась дыра и из нее выглянуло лицо доброе но немного печальное как на плате Вероники посмотрело на меня улыбнулось и говорит ничего не бойся помни ты мое дитя ага думаю значит теперь у меня два отца один добрый другой злой тучи будто только того и ждали вернулись на место а я в постель
Маша точно знала — как станет ясно из дальнейших ее записок, — что никакой это не сон, хотя мать ей доказывала, что сон, потому что Маша не сумела бы открыть балконную дверь, не дотянулась бы до ручки, но к матери нельзя относиться всерьез, она алкоголичка, вернее, была алкоголичкой, а Гришка добровольно засвидетельствовал, что тоже слышал шум в туалете, потому что не спал и хорошо видел, как черный человек вышел из стены, только он, Гришка, его испугался и спрятался с головой под одеяло.
Маша этого черного раз сто нарисовала в предпоследнем классе с художественно-графическим уклоном. И написала бы красками, если б им давали краски.
Потом мать бросила пить — отец ее отучал и отучил. Сам он пил в два раза больше, но, поскольку был великан, с него как с гуся вода, а мать была крохотная, прямо куколка. Отец ее разными способами отучал. Самый удачный способ придумал с помощью теток — Валентины и Лили: надо задеть ее гордость.
Ну и однажды, когда Маша сидела в школе на уроке природоведения (проходили пауков), обе тетки, толстые, как киты, взобрались на второй этаж и ввалились в класс. На учительницу, которая спросила: «Что? Зачем? Почему?» — время тратить не стали, только хватали ртом воздух и махали руками, а отдышавшись, показали пальцем на Машу и завопили: «Дети, не водитесь с Машей, у нее мать — пьянчужка». Дети были послушные и давай кричать: «Мать пьянчужка, дочь потаскушка, отец все пропил, братец дебил», — но кричали недолго, потому что боялись Маши.
Тетки поклонились, Маша швырнула в них ранец, но особенно ей было стыдно за то, что они такие толстые и потные.
Потом она помчалась домой, но говорить никому ничего не стала. Рассказала только матери, которая как раз стояла на балконе пятого этажа, держа на одной руке брата Гришку, а другой развешивая белье. Мать подождала, пока Маша договорит, отдала ей Гришку, а сама прыгнула с балкона вниз, но была такая легкая, что зацепилась платьем. Маша ни слова не может выдавить, а платье рвется, но медленно. К счастью, нижний сосед, пенсионер, ветеран Отечественной войны и интеллигент, как раз сидел у себя на балконе и писал воспоминания о Курской битве, так что он схватил мать и втащил. А мать только поблагодарила и с плачем исчезла. Вернулась через полгода, завязавшая, — Маша ее даже не узнала. Подумала, к ним ломится чужая женщина, и не хотела впускать в квартиру.
Спустя одиннадцать лет Маша корила себя, что рассказала об этом Клаусу, потому что он стал считать ей каждую мою рюмку — алкоголизм якобы наследуется.
А она те полгода была настоящей матерью для брата Гришки. И единственной подмогой был кудлатый пес Дедуля, помесь лисы с дворнягой, приблуда, но добряк, сперва воспитывал ее, а потом Гришку. Когда надо было идти за покупками, а в магазин с коляской не пускали, она оставляла братика под присмотром Дедули, чтобы евреи часом не украли его на мацу, а если Гришка плакал, Дедуля вставал на задние лапы, толкал носом погремушку, подвешенную над коляской, и малыш заливался смехом.