— Чепуха. Мне пора… — Джоди снова залпом выпила вино.
— Погоди, послушай, — Дэниел схватил ее за руку. — Он даже не заплатил за перевод. Спорим, что он — мошенник, что он нанимает людей, которые за него пишут?
— Приятель, что тебе нужно? Зачем ты мне все это рассказываешь?
— Что мне нужно?.. — Он изобразил на лице благородное негодование. — Мне нужна правда, только и всего.
Джоди рассмеялась — абсолютно искренне.
— Чего смеешься?! Это Америка — пускай и скурвившаяся по милости Рейгана, но правда здесь еще в цене. Мне кажется, ты много о нем знаешь, и знаешь правду. Возможно, всю, а если только часть, то немалую…
— Отцепись от него. Джези — великий писатель. — Она встала. — Рада была с тобой повидаться. — И направилась к выходу. На секунду приостановилась около столика, за которым Джези и Дж. Б. делали заказ, и вышла.
— Очень недурна. — Дж. Б. посмотрел ей вслед. — Ты ее знаешь? Хотя ты тут их всех знаешь. Послушай, честно говоря, мы у себя, на Западном побережье, посчитали тебя… — он ненадолго прервался, поскольку официанты уставляли стол салатами и крабами и вот-вот должно было появиться специальное блюдо — «Chicken Kiev», — …честно говоря, нам показалось, что ты — просто говно.
— Спасибо за откровенность.
— Чудесный небольшой фильм, для которого ты написал сценарий, ну… как он назывался? Впрочем, неважно.
— Он назывался «Садовник».
— Допустим, отличная была работа, стоил гроши, а попал в список двадцати самых кассовых. За это тебя следовало номинировать. А мы дали маху… Но, коли уж совершаем ошибку, стараемся ее исправить.
— Это что-то новенькое. Впервые слышу.
В разговор вмешался официант.
— Белое вино или красное?
— Все равно, он слепой, — пробормотал Джези.
Дж. Б. шутка так понравилась, что он, заказывая шабли 1974 года, еще продолжал смеяться.
— Послушай. Мы хотим в этом году пригласить тебя одним из ведущих на церемонию раздачи «Оскаров», словом, будешь вручать награды, притом в двух категориях. За лучший оригинальный сценарий и лучшую адаптацию. Тебя, почти неизвестного в Эл-Эй писателя с Восточного побережья… Оценил, сукин сын? Что, язык проглотил?
— Только на секунду. Дай глотну водички…
— Ха-ха! На тебя, сукин ты сын, будут смотреть шесть миллионов. По всему миру! Не обосрешься со страху?
— Сейчас или позже? Надо, вероятно, заранее написать, что говорить?
— Ты в своем уме?! Получше тебя напишут, и вообще все уже давно написано. Тебе надо будет прочесть несколько слов с экрана, читать ты, надеюсь, умеешь? Я не шучу, половина этих гребаных звезд — малограмотные. Потому им так трудно заучивать роли… Очки ты постоянно носишь или только когда читаешь?
— Когда читаю.
— Обойдешься, это нетрудно. Прочитать надо будет одну фразу, ну и еще перечислить номинантов. Скажи: «В начале было слово».
— В начале было слово? — Произносит твердое «л» на польский лад.
— Было вроде бы. Ты был в Аушвице?
— Нет.
— А это что? — Показывает на цифры у Джези на запястье.
— Это код моего чемодана. Теряю память, чтоб ее…
— Скажи: «слово».
— Свово.
— Слово. Послушай, Джези, мне чертовски нравится твое произношение. Но надо, чтоб тебя поняли шесть миллионов. Ладно, на три миллиона плевать, это дебилы. Но остальные должны понять, о чем речь. Повтори: слово.
— Свово.
— Нет, — покачал головой Дж. Б. — Слово, mother fucker! Слово! — Дж. Б. немного разочарован. — Ладно, поработаю над тобой на месте. Но если выронишь статуэтку, я лично отрежу тебе яйца. Сперва прозвучит сигнал. Знаешь какой? Всякий идиот знает.
Начинает напевать. Но вместо сигнала слышен далекий звон колокола.
Пейзаж со звоном колоколов (флешбэк 3)
Вот Богоматерь с Младенцем на руках. Рядом распятый Христос, чуть подальше на побеленной стене — красочное, сказочно яркое снятие с креста. Все святые, даже скорбящая Мария Магдалина, с отвращением смотрят на широкую кровать, которая в крестьянской хате — самый важный предмет меблировки. Куда более важный, чем вместительный неплотно закрытый шкаф с шикарными лодзинскими нарядами: платьями, шубами и костюмами; чем разлапистый белый стол, заваленный посудой и книгами; или, наконец, несколько деревянных табуреток и широкая суковатая скамья.
Дело в том, что на кровати, не обращая внимания на пенье петухов, заглядывающее в окно праздничное воскресное солнце и недалекий звон колоколов, напоминающий о религиозном долге, мать и отец Джези, едва прикрытые периной, мечутся и стонут, слившись в эротическом объятии.