Мы уже рассказывали, как Биной проложил себе путь к сердцу Бародашундори. Она была уверена, что недалек тот день, когда под благотворным влиянием их семьи он вступит в «Брахмо Самадж». И мысль, что он будет творением ее рук, наполняла Бароду особой гордостью. Сказать правду, она даже хвасталась — и не раз — этим подвигом перед своими приятельницами. Тем горше было ей увидеть, как этот самый Биной прочно обосновался в стане врага, да еще в союзе с ее родной дочерью Лолитой, которая тоже стала проявлять явные признаки неповиновения.
— Лолита, — резко сказала она, — тебе здесь что-нибудь нужно?
— Да, Биной-бабу пришел, поэтому я…
— Пусть Биноя-бабу занимают те, к кому он пришел, а ты ступай вниз и займись делом, — перебила ее Бародашундори.
Лолита тотчас же решила, что Харан позволил себе недопустимые намеки насчет нее и Биноя, и от этого настроение у нее сразу же стало воинственным; поэтому фразу, начатую столь робко, она закончила с излишним жаром:
— Биной-бабу давно не был у нас, я поговорю с ним, а потом приду.
По ее тону Бародашундори поняла, что Лолита отказывается подчиняться, и, опасаясь, что еще, не дай бог, в присутствии Хоримохини придется расписываться в поражении, она, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты, сделав вид, что не заметила Биноя.
Матери-то Лолита объявила о своем намерении поговорить с Биноем, но как только Барода ушла, намерение это так и осталось намерением. Некоторое время все напряженно молчали, затем Лолита ушла в свою комнату и там заперлась.
Биной прекрасно понимал положение Хоримохини в этом доме. Умело направляя разговор, он скоро узнал всю историю жизни этой женщины.
— Милый мой, — заключила Хоримохини, — сам посуди, разве место таким несчастным, как я, в миру? Лучше бы мне отправиться в какую-нибудь святую обитель и посвятить себя служению богу. Денег у меня немного осталось, я бы на них и жила пока что, а потом, даже если бы и зажилась на этом свете, можно было бы пойти в кухарки к кому-нибудь. В Бенаресе многие так устраиваются. Но я, великая грешница, никак не могу решиться на это. Стоит мне остаться одной, как все мое горе снова встает передо мной и не дает мне думать даже о боге. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Радхарани и Шотиш для меня словно плот для утопающего. Одна мысль, что придется покинуть их, душит меня. День и ночь живу я в страхе, что должна буду уйти от них. Зачем тогда, всех потеряв, я смогла так скоро привязаться к ним? Я не стыжусь признаться тебе, что только с тех пор, как нашла их, я могу от всего сердца молиться богу. Уйдут они из моей жизни, и не останется у меня бога — только каменный идол, и больше ничего. — И она утерла слезы краем сари.
Глава сороковая
Шучорита сошла вниз и, остановившись перед Хараном, спросила:
— Вы что-то хотели мне сказать?
— Присядь, — ответил он.
Девушка упрямо продолжала стоять.
— Шучорита, ты обидела меня…
— Вы тоже меня обидели.
— Почему? Ведь слово, которое я тебе дал, до сих пор… — Харан хотел было продолжать, но Шучорита перебила его.
— Да разве в словах дело? — сказала она. — Неужели вы заставите меня поступать против воли из-за какого-то слова? А разве правда не важнее всех лживых слов? Неужели только потому, что я много раз делала одну и ту же ошибку, эту ошибку уж не исправить? Теперь, когда я поняла, что заблуждалась, я чувствую себя обязанной отказаться от своего прежнего обещания, — поступить иначе было бы нечестно с моей стороны.
Харан никак не мог понять, откуда такая перемена. Он и мысли не допускал — для этого ему не хватало ни ума, ни скромности, — что сам своей назойливостью довел Шучориту до того, что даже обычные спокойствие и кротость изменили ей. В душе он был твердо убежден, что виноваты во всем Биной и Гора.
— Ну, так что же это за ошибка, которую ты вдруг обнаружила? — спросил он.
— Надо ли спрашивать об этом, — возразила Шучорита, — неужели недостаточно того, что я отказываюсь от своего обещания.
— Но ведь нам, несомненно, придется давать какое-то объяснение членам «Брахмо Самаджа». Что ты скажешь им, что скажу я?
— Я лично ничего не скажу, — ответила Шучорита. — Если же вам обязательно что-то говорить, можете сказать, что Шучорита еще молода, глупа, непостоянна… что угодно. Нам же с вами говорить больше не о чем.
— Нет, так это не может кончиться, — воскликнул Харан. — Если Пореш-бабу…
Как раз в этот момент сам Пореш-бабу вошел в комнату.
— В чем дело, Пану-бабу? — спросил он. — Что вы хотите мне сказать?
Шучорита направилась было к выходу, но Харан остановил ее: