Выйдя из комнаты, они увидели дожидавшегося их Харана. Шучорита, не хотевшая омрачать этот день недобрыми чувствами, приветливо поздоровалась с ним.
Харан-бабу тотчас же выпрямился в своем кресле и изрек:
— Шучорита, этот день, когда ты отступаешь от истины, которой столько времени следовала, — черный день для всех нас.
Шучорита не ответила, но гармония мира и печали, царившая до этой минуты в ее сердце, была нарушена.
— Только собственная совесть может подсказать человеку, отступает ли он или, наоборот, делает шаг вперед. Судить со стороны — в большинстве случаев напрасный труд, — сказал Пореш-бабу.
— Не хотите ли вы этим сказать, — спросил Харан, — что не испытываете опасений за будущее и не видите повода к раскаянию за прошедшее?
— Я, Пану-бабу, всегда гоню от себя прочь мнимые страхи, которые являются не чем иным, как плодом воображения. Что же касается поводов к раскаянию, то я узнаю о них, только когда раскаяние придет.
— А то, что ваша дочь Лолита одна с Биноем-бабу приехала на пароходе, это что, тоже плод воображения?
Шучорита вспыхнула, в то время как Пореш-бабу спокойно ответил:
— Вы, Пану-бабу, очевидно, чем-то сильно возбуждены, и было бы несправедливо по отношению к вам заставлять вас в таком состоянии обсуждать подобные вопросы.
Харан-бабу тряхнул головой.
— Я никогда ничего не обсуждаю в возбужденном состоянии, — сказал он. — Я всегда отвечаю за свои слова, так что обо мне вам беспокоиться нечего. Все, что я сказал, я сказал не от себя лично, а как представитель «Брахмо Самаджа», и говорю потому, что не считаю себя вправе молчать. Если бы вы не были ослеплены, уже из одного того, что Лолита рискнула поехать на пароходе вдвоем с Биноем-бабу, вы должны были бы заключить, что вашу семью начало относить в сторону от надежного причала. Здесь вопрос не только в том, что у вас появится повод к раскаянию, — это еще и дискредитирует «Брахмо Самадж».
— Если вы задались целью порицать, то поверхностного взгляда, конечно, вполне достаточно, но если вы хотите дать событию правильную оценку, то для этого нужно вникнуть в дело глубже. Всякий свершившийся факт сам по себе вовсе не доказывает чьей-то виновности.
— Факты сами собой не свершаются, — ответил Харан. — Видно, в вашей семье не все благополучно, потому такие явления и стали возможными. Вы напустили к себе в дом людей, нам абсолютно чуждых, которые всячески стараются сбить всех вас с твердых устоев. Неужели вы сами не видите, куда они успели уже вас завести?
— Боюсь, Пану-бабу, что мы с вами видим вещи по-разному. — В голосе Пореша-бабу зазвучало раздражение.
— То есть, может быть, вы отказываетесь видеть, но вот вам беспристрастный свидетель — Шучорита. Пусть она скажет нам, ограничены ли отношения Лолиты и Биноя чисто внешними рамками или они пустили глубокие корни? Нет, Шучорита, прежде чем уходить, ответь-ка на мой вопрос. Дело ведь далеко не шуточное.
— Возможно, — сказала сухо Шучорита, — но вас оно не касается.
— Если бы оно меня не касалось, то я не только говорить, но и думать о нем не стал бы, — сказал Харан-бабу. — Вполне возможно, что мнение «Брахмо Самаджа» вас нисколько не тревожит, но поскольку вы являетесь его членами, ему волей-неволей приходится спрашивать с вас.
В комнату вихрем ворвалась Лолита.
— Если «Брахмо Самадж» назначил судьей вас, то нам в этом Обществе вообще делать нечего.
— Ты очень кстати пришла, Лолита, — сказал Харан, поднимаясь с кресла. — Я считаю, что обвинение, выдвинутое против тебя, должно рассматриваться в твоем присутствии.
Теперь Шучорита по-настоящему рассердилась.
— Знаете что, Харан-бабу, — крикнула она, сверкнув глазами, — вы можете, если хотите, устраивать судебные процессы у себя, но никто вам не позволит оскорблять людей в их собственном доме! Кто вам дал на это право? Идем, Лолита!
Лолита не тронулась с места.
— Нет, диди, я не побегу. Я готова выслушать все, что имеет сказать мне Пану-бабу. Итак, я вас слушаю!
Поскольку Харан-бабу молчал, не зная, с чего начать, заговорил Пореш-бабу.
— Лолита, дорогая моя, — сказал он, — сегодня Шучорита уходит от нас. Давайте же не будем в этот день ссориться. Пану-бабу, какие бы ошибки ни допустили мы в прошлом, сегодня не время укорять нас в них.
Харану ничего не оставалось, как замолчать. Странно, чем яснее Шучорита показывала, что не желает иметь с ним ничего общего, тем упорнее добивался он ее. Нет, от своих надежд Харан даже теперь отнюдь не отказался; потому-то он и лез на стену из-за предстоящего переезда Шучориты на новую квартиру вместе с теткой-индуисткой, зная, что там его усилия будут бесплодны.