И чем больше это наваждение овладевало Лолитой, тем страшней ей становилось при мысли о неизбежном поражении. Временами она начинала даже сердиться на Пореша-бабу за то, что тот не пресек их дружбы с Биноем и Горой.
Во всяком случае, теперь, более чем когда-либо, она была исполнена решимости бороться до конца, погибнуть, но не сдаться. В голове девушки возникали различные планы дальнейшего существования. Она даже стала подумывать, не последовать ли ей славному примеру героинь некоторых европейских романов, всю жизнь свою отдавших служению ближнему.
Как-то раз она пришла к Порешу-бабу и спросила:
— Скажи, отец, разве нельзя мне заняться преподаванием в какой-нибудь женской школе?
Пореш-бабу посмотрел в лицо дочери. Измученные сердечной болью, глаза молили о помощи.
— Отчего бы нет, — ответил ласково Пореш, — Только вот есть ли у нас подходящая школа?
В те времена подходящих школ было немного, потому что, хотя женские начальные школы и существовали, девушки из хороших семейств неохотно шли преподавать туда.
— А разве таких школ нет? — спросила Лолита, и в голосе ее зазвучало отчаяние.
— Насколько мне известно, нет, — пришлось признаться Порешу-бябу.
— Хорошо, а нельзя ли тогда самим открыть школу? — не унималась Лолита.
— Для этого потребуется много денег, — сказал Пореш-бабу. — и к тому же содействие многих людей.
Лолита раньше думала, что главная трудность состоит в том, чтобы пробудить в людях желание сделать доброе дело, она не представляла, сколько препятствий лежит на пути к осуществлению такого желания. Она молча сидела некоторое время, затем поднялась и вышла из комнаты, предоставив Порешу-бабу размышлять о причинах душевной тоски у любимой дочери.
Вдруг он вспомнил намеки Харана насчет Биноя. «Неужели я тогда действительно поступил необдуманно?»—с тяжелым вздохом спросил он себя.
Будь это любая другая из его дочерей, причин для особого беспокойства не было бы, но цельная, искренняя Лолита слишком серьезно относилась к жизни — даже радости ее и печали никогда не бывали половинчатыми.
Как же она будет жить дальше, преследуемая незаслуженными упреками и оскорблениями? Плыть вперед, не видя перед собой ни проблеска, ни просвета? Разве могла она отдаться на волю волн?
В полдень того же дня Лолита отправилась к Шучорите. Обставлен дом был более чем скромно. В большой комнате на полу лежала грубая деревенская циновка. По одну сторону ее была постель Хоримохини, по другую — Шучориты. Поскольку тетка отказывалась спать на кровати, Шучорита, следуя ее примеру, тоже устроила себе постель на полу в той же комнате. На стене висел портрет Пореша-бабу. В соседней комнате, поменьше, стояла кровать Шотиша, на небольшом столе у стены в беспорядке были разбросаны книги, тетради, чернильница, перья, грифельная доска. Шотиш был сейчас в школе, и в доме царила тишина.
Хоримохини как раз укладывалась поспать после обеда. Шучорита с распущенными по плечам волосами сидела погруженная в чтение на своей постели, положив книгу на колени поверх подушки. Еще несколько книг лежало перед ней. Это были сборники статей Горы.
Увидев Лолиту, Шучорита смутилась и захлопнула было книгу, но тут же, устыдившись, снова открыла ее.
— Проходи, проходи, моя милая, — сказала Хоримохини, сев на постели. — Разве я не вижу, как Шучорита по вас по всех скучает. Как загрустит, так за эти книги берется. Я только подумала: хорошо бы, кто-нибудь из вас зашел, а ты уже тут как тут. Долго будешь жить, дочка.
Лолита, не тратя лишних слов, сразу же заговорила о том, что ее больше всего интересовало:
— Диди, как ты смотришь на то, чтобы открыть школу для девочек нашего квартала?
Хоримохини даже рот разинула от изумления:
— Подумать только! Да на что тебе школа?
— Как же мы ее откроем? — спросила Шучорита. — Кто поможет нам? Ты говорила с отцом?
— Ведь мы же с тобой можем преподавать, — ответила Лолита, — Может быть, и Лабонне согласится.
— Дело не только в преподавании, — возразила Шучорита. — Нужно разработать особые правила, найти помещение, набрать учениц, достать деньги. Что можем тут сделать мы с тобой?
— Не говори так, диди! — воскликнула Лолита. — Неужели из-за того, что мы родились девчонками, мы должны попусту тратить свои силы, запершись в четырех стенах? Разве мы совсем уж ни на что не годны?