Гора слушал молча. Сколько раз и раньше сидели они вдвоем на этой самой крыше, когда все кругом спит. О чем только не говорили они в такие же тихие лунные ночи: о литературе, о человечестве, об общественном благе, о своих планах на будущее, но никогда еще их разговор не касался таких сокровенных тем. Никогда еще Горе не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь с такой искренностью говорил о своих переживаниях. Никогда еще не открывались ему такие глубины человеческого сердца. Обычно он немного свысока относился к подобным излияниям, считая их блажью поэтов, но сегодня он был по-настоящему взволнован. Нет, не просто взволнован. Эта бурная вспышка чувств нашла отражение и в его душе, и мгновенный сладостный трепет охватил его. Будто завеса приподнялась вдруг над потаенным уголком сердца Горы, и волшебный луч осенней луны проник в него и развеял мрак, царивший там.
Они не заметили, как луна скрылась за крышами домов и вместо нее на востоке забрезжил неясный, мягкий, как сонная улыбка, рассвет. Когда наконец Биной освободился от тяжести, лежавшей у него на душе, ему стало немного стыдно. Помолчав, он сказал:
— Тебе, Гора, все это, вероятно, кажется мелким и недостойным внимания. Может быть, ты даже презираешь меня. Но что мне было делать? Я ведь никогда ничего не скрывал от тебя. Вот я и решил излить душу, а уж поймешь ты меня или нет, видно будет.
— Биной, я не стану утверждать, что мне понятны такого рода чувства. Да ты и сам всего лишь два дня назад мало что в них понимал. Не буду отрицать и того, что эта сторона жизни, несмотря на столь пылкие страсти, всегда казалась мне несколько мелкой. Но я готов допустить, что ошибался и что в действительности эти чувства далеко не так мелки. Может быть, они казались мне такими, потому что сам я еще не познал всей их силы и глубины. И уж, во всяком случае, отрицать чувства, которые так остро переживаешь ты, я не могу. Дело тут совсем не в этом. Просто человек должен отдавать всего себя без остатка делу, которому решил посвятить жизнь. Все остальное — пусть важное и нужное — должно отходить на второй план. Потому-то бог и одарил человека способностью по-разному смотреть на разные вещи. Мы должны поставить перед собой цель и безраздельно, беззаветно служить ей. Мы должны подавлять в себе желание объять и познать все: разбрасываясь, мы только отодвигаем достижение цели. Я не могу молиться у алтаря, где открылась истина тебе, этим я только изменю себе, своим идеалам. Человек сам должен избрать свой путь — тот или иной.
— Понимаю, — воскликнул юноша. — Путь Биноя или путь Горы, путь, который ведет к осуществлению желаний, и путь, идя по которому нужно отказаться от всех желаний…
— Обойдемся без эпиграмм, Биной, — нетерпеливо прервал его Гора. — Я прекрасно понимаю, что тебе открылась замечательная истина. Береги ее! Знай, что достигнуть своей цели можно, только стремясь к ней всеми помыслами, всеми силами. Иначе ты ничего не добьешься. У меня одно желание — пусть и та истина, к которой стремлюсь я, предстанет когда-нибудь передо мной с той же ясностью и четкостью. До сих пор ты довольствовался тем знанием любви, которое можно почерпнуть из книг. Мой патриотизм тоже вырос из книг. Теперь, на опыте познав любовь, ты понял, насколько это чувство выше и сильнее того, что ты читал о нем. Оно заслонило тебе весь мир, тебе некуда уйти от него. Настанет день, когда и моя любовь к родине получит такое же яркое воплощение, и тогда я с радостью пожертвую ради него всем — своим богатством, своей жизнью… Я буду готов отдать по капельке всю свою кровь, отдать глаза, руки, всего себя… Как чудесен, как прекрасен и светел будет истинный образ моей страны, с какой остротой я буду переживать ее страдания и ее радости, нестись вперед, отдавшись на волю бурному потоку ее, в котором сольются воедино и жизнь и смерть. Все это открылось мне, когда я слушал тебя. То новое, что вошло в твою жизнь, по-новому осветило и мою. Не знаю, буду ли я когда-нибудь способен понять твои чувства, но мне кажется, что благодаря тебе я впервые ясно понял сегодня, к чему именно стремлюсь я сам.