— Так то грибы, а тут исторические ценности, — возразил Калпокас.
— И я с вами в город, — неожиданно заявил Зигмас.
— Ты-то что там забыл? — удивился Ромас.
— Интересно, кто продукты купит, ведь мы почти на нуле?
— Договорились же — будем есть, что природа подарит.
— Так недолго и ноги протянуть. Каждый день одно и то же: молоко да рыба, рыба да молоко… Осточертело. А мне, может, колбасы хочется, масла, печенья, лимонада, кон…, — взорвался Зигмас и вовремя осекся.
— Ну ладно. Тогда купи чего-нибудь по своему усмотрению. Сейчас дам деньги.
— У меня свои есть.
— Вечно только о себе думаешь! На вот, возьми и на нашу долю.
Ромас собрал деньги и подал их Зигмасу. Тот уже готовился в путь: обувался, причесывался перед зеркальцем…
— Больше ничего подозрительного за это время не замечали? — обратился к археологу Йонас.
Калпокас неопределенно пожал плечами.
— Как тебе сказать?.. Может, и замечали, да только… Чего доброго, не зря вы Лауринаса подозреваете. Раньше, бывало, день-деньской у нас торчит, а нынче глаз не кажет. Как завидит меня издалека, удирает во весь дух. Конечно, утверждать нельзя — старики-то золотые люди, — но ведь всякое бывает…
Тем временем Ромас обдумывал тайный план действий. Не понадобится и милиция, пусть только Калпокас с Зигмасом поскорее отправляются.
Когда они ушли, Ромас рассказал товарищам про свою затею.
— Поплыли скорей! — обрадовался Йонас и бросился надувать лодку. Потом остановился и сказал: — Пожалуй, я сначала к Заколдованной горе сбегаю.
— Что за выдумки! — удивился Ромас.
— Дело есть, — смущенно оправдывался Йонас. — Я живо обернусь, пока вы тут лодку надувать будете. — И добавил вполголоса: — С Юргитой договорились встретиться. Записку там оставлю, чтоб не ждала зря.
— Вы с Зигмасом оба хороши, — улыбнулся Ромас. — Ладно, чеши, да побыстрей!
Йонас нырнул в палатку, вырвал листок из блокнота и торопливо набросал:
Юргита, сегодня уплываем в опаснейшую экспедицию.
А суждено будет вернуться, встретимся в то же время.
Надеюсь увидеть твое милое лицо.
Й.
Когда Йонас, оставив записку в дупле, вернулся назад, Ромас уже успел надуть лодку и спустить ее на воду.
— И я с вами, — вдруг сказал Костас. — Что мне здесь делать одному?
— Нельзя тебе, Костас, пойми, — серьезно ответил Ромас. — Кто знает, чем дело кончится, а ты плавать не умеешь. — Он звонко хлопнул себя по лбу: — Совсем забыл! Ведь мы вчера собирались научить тебя плавать. Так и быть, если все пройдет гладко, сегодня же вечером и начнем.
— Ладно уж… По мне, лучше здесь торчать, чем в воду лезть, — буркнул Костас.
Мальчики уплыли. Костас с обиженным видом уселся на бревне. Неподалеку послышались чьи-то шаги. Появилась Лайма. Оказалось, она тоже направилась в город за покупками.
— Ты один здесь? А остальные где? Куда уплыли? — спросила девочка, опускаясь рядом.
— Не знаю, может, на рыбалку, — соврал Костас: мальчики условились до поры до времени никому ничего не говорить о таинственной экспедиции.
— Так ведь удочки-то вон стоят! — удивилась Лайма.
— В общем, они скоро вернутся.
Она принялась расспрашивать о Йонасе, Зигмасе, попросила рассказать немного о себе, однако Костас сразу же понял, что на самом деле ее интересовал только Ромас. Он вспомнил, как ребята подружились, рассказал кое-какие эпизоды из их жизни. Костас говорил, Лайма изредка перебивала его, дополняя характеристики друзей своими наблюдениями. Йонас, по ее словам, «сорвиголова», против чего Костас, в общем-то, не возражал. Добавил только, что тот страшно любит приключения, поэтому и столько книжек про них читает. Уж и намучились с ним учителя в шестом-седьмом классах!.. А так парень он свойский, душа нараспашку. Ромаса девочка назвала «ершистым, гусаком напыщенным». Костас вступился за друга: это только со стороны так кажется… Он смелый, справедливый, помешан на технике, прирожденный автомобилист, сам рисует и даже конструирует машины. У него и мастерская в подвале оборудована… К тому же Ромас стоик…
— Стоик? А кто такие стоики? — спросила Лайма.
Он охотно пояснил:
— В древности у греков направление философии такое было — стоицизм, понимаешь? Они утверждали, что человек способен освободиться от страстей и увлечений и что он может жить, руководствуясь лишь разумом.