Я попытался представить: босниец, как и мы, подошел к дыре в стене. Заглянул в нее, полез, чем-то крайне заинтригованный. Ну, скажем, выстрелами, криками или видом лежащего у входа сослуживца. На коленях он вполз в помещение. Тут его ахнули по затылку, а потом уже и добили витыми балясинами шикарного ложа.
Справа вдоль стены тянулся ряд совсем никудышных сенников. Было их много, и лежали они вплотную друг к другу. Над ними натянута толстая веревка, от нее к каждой лежанке – веревка потоньше, с петлей на конце. Петли надевали на шеи обитательниц карцера под сырой стеной, деревянные колодки на руки и на ноги. По колодкам и петлям можно подсчитать приблизительное количество особо непослушных пленниц. Вместе с рыжеволосой, которую мы нашли у сифона, было их одиннадцать. Шестерым или семерым удалось избавиться от пут.
Мило обошел зал и зажег факелы на стенах. Теперь можно было присмотреться поподробней.
– Веревки перепилены. – Совершенно спокойная с виду, Йованка подняла с пола конец удавки. – Скорее всего пилочкой для ногтей.
– Какие еще пилочки в тюрь… – начал было я, но Йованка не дала мне договорить:
– У них были пилочки и маникюрные ножницы. Товар должен выглядеть привлекательно. Видишь ту ванну? Как думаешь, для чего она служила?
«Ванна» – слишком громко сказано. Речь шла о пластиковой емкости для купания младенцев. Рядом с ней лежал полиэтиленовый мешок. Йованка, как всегда, была права. В мешке лежали гребень, щетка для волос, флакончики, тюбики, аэрозоли, губная помада… Парни Султана раздобыли даже краску для волос. Что касается презервативов, они валялись повсюду – в пакетиках и использованные. Добра хватило бы на пехотный полк.
– Одного не понимаю, – подала голос поразительно невозмутимая Йованка. – Почему они все почти раздетые. Смотрите, на них нет одежды…
– Зато есть теплые одеяла, – заметил Недич.
Наклонившись, он приоткрыл то, что лежало на топчане, и выругался по-сербски.
– Вон, еще одна. – Я с трудом выдавил из себя слова. – Если не ошибаюсь, она чуть ли не на девятом месяце…
В скелете женщины, как в кошмарной матрешке, находился еще один человеческий скелетик: скрюченный, маленький. Байковое одеяло несчастной было издырявлено пулями. Их всех убили одной длинной очередью из автомата, всех, кто не смог освободиться. На одной пленнице колодок не было. Она сидела прислонившись к стене, с веревочной петлей на шее. На скелете был теплый свитер.
– Кто-то боялся, что она простудится, – пробормотал я.
– Естественно. – Лицо сержанта Недича было мрачным. – К концу войны девушки стали дефицитом. Я не мог взять гору, но и муслимы отсюда носа не высовывали. Кроме того волка…
Последнюю фразу серба я не понял, а что произошло в подземном борделе, мне было в общих чертах понятно. В первую очередь от пут освобождали тех, кто еще был в состоянии бороться. Потом остальных. До беременных женщин просто не успели дойти руки. Так, во всяком случае, мне хотелось бы думать.
– Да они бы и не протиснулись в лаз с животами, – прочитала мои мысли Йованка.
А сержант Мило Недич словно задался целью озадачить меня. На этот раз в ход пошли не слова, а действия. За моей спиной раздался сухой костяной треск. Давясь проклятиями, Недич вырвал из груди лежавшего на топчане скелета заостренный книзу кол и принялся яростно топтать откатившийся в сторону череп, из глазницы которого торчали ножницы.
– Я ведь обещал, обещал, – топая тяжелыми башмаками, рычал сержант. – Обещал кое-кому растоптать его пустую, безмозглую черепушку!
Скелет, который стал причиной столь бурной ненависти серба, был в отличие от всех прочих в одежде. Мужской скелет. На нем были камуфляжная куртка и кальсоны. Правой рукой неизвестный сжимал армейский тесак. Рядом с ним лежали сжавшиеся в клубок останки длинноволосой женщины. Руки были связаны проволокой. Она подложила их под щеку, как делают сладко спящие дети. Но, пожалуй, больше всего меня поразила простыня, которой был накрыт топчан: где ее не залила кровь, она была идеально белой. Больше всего крови было под головой женщины.
– Он перерезал ей шею, – пояснил сержант. – Должно быть, услышал шум, поднял голову. Тут ему всадили в глаз ножницы… Или тот, которому размозжили башку, поднял тревогу…
– Не совсем так, – сказала Йованка. – Столбики из кровати пришлось выламывать. Этот в кальсонах не мог не услышать шума. Скорее всего он только собирался поразвлечься, снял штаны, начал стягивать с себя гимнастерку… Ножницами ударила его та, которую он… – ее голос дрогнул, сорвался, – которую он зарезал…
Недич поднял с пола парикмахерский инструмент.