– Не надо преувеличивать, – смутилась Черновласка. – Ничего такого особенного. Я же говорила вам, там что-то звякнуло. Если бы не звякнуло…
– Когда женщина дельно говорит о мине – уже нечто… – Меня потянуло на философию. – Пани Поплавская, к примеру, только завизжала бы от страха… Вы не феминистка, не обиделись?
Йованка опять пожала плечами, из чего следовало, что к феминисткам она не имеет никакого отношения.
– Нормальные люди не задумываются над тем, как срабатывает взрывное устройство, – продолжил я. – Они об этом понятия не имеют…
Я выждал паузу и вдруг спросил ее:
– Вы что, имели дело с минами? Здесь или у себя?
Мой вопрос явно не доставил ей удовольствия. Огонечки ее золотистых глаз разом потускнели.
– Как вам сказать…
Я решил не углубляться в ее прошлое. К тому же именно в эту минуту до меня вдруг дошло то, что она говорила мне еще прошлой ночью.
– Вы сказали – звякнуло?
– А вы не верите мне?
Я хотел бы ей верить и только поэтому сунул голову в ящик дивана, где и обнаружил закатившуюся в угол монету.
– Ну вот, видите. – Йованка громко сглотнула. – Может, она и звякнула?
Я положил на ладонь монету, одна сторона которой была чем-то залеплена.
– Это пластилин, – сказал я. – А я последний олух, а не сапёр… Понимаете, вот в этой штуке весь фокус. Крыло дивана держалось на этом дурацком на первый взгляд гвоздике. Монета с леской крепится к раме дивана. Гвоздик не выдерживает тяжести, леска приводит в действие запал – и трах-бабах!.. А вы подняли крышку и монета вдруг отвалилась… Случайность, каприз судьбы…
Не отрывая взгляда от моей ладони, она неуверенно кивнула. Потом пошла к столу и с отсутствующим выражением лица разлила по чашкам кипяток.
– Что я должен сделать для вас?
С этим вопросом я тянул до последней возможности. Светло-карие глаза смотрели на меня уже не с грустью, а с какой-то отрешенностью.
– У меня есть дочка. – Йованка, видимо, давно готовилась к разговору. Из кармашка куртки она вынула цветную фотографию и положила ее на стол. – Оля. В январе ей будет семь. У нее белокровие. Врачи говорят, что жить ей осталось меньше года.
По-армейски коротко, ясно, доходчиво. Как рукояткой «стечкина» в лоб. Светловолосое голубоглазое создание, улыбавшееся мне с фотографии, было воплощением жизни, красоты, радости. Я смотрел на озорную мордашку и не мог ни зажмуриться, ни взглянуть на Йованку. У меня бы не хватило смелости смотреть на нее.
– У вас есть дети? – спросила она. Я покачал головой, не поднимая ее. – Ну, книжек-то у вас хватает. Читали, должно быть, где-нибудь, что такое материнская любовь…
Я встал и подошел к окну, конечно же, чтобы проверить, не подкладывают ли бомбу под мой лимузин. В окно я смотрел, пока глаза не пришли в норму. Дистанция между мной и Йованкой как-то разом исчезла.
– Что нужно сделать?
– Я хочу отыскать ее отца.
– Пана Бигосяка?
– Роман Бигосяк – мой нынешний муж. Он не отец Оли. Какое-то время мы думали, что отец он, но потом выяснилось… Я сама из Югославии, а Роман…
– Вы сербка? – (Она не ответила.) – Значит, наполовину сербка. А вторая половина у вас польская… Верно?
– Я знаю сербохорватский, хорошо знаю английский, не очень хорошо русский, немного немецкий, албанский, болгарский… – Она слабо улыбнулась. – У меня, должно быть, способности к языкам. А польский я учила здесь, когда вышла замуж.
Доводилось мне слышать и более конкретные ответы на свои вопросы. Но, в конце концов, дело было не в ее родителях.
– Давайте договоримся, – предложил я, – если вы не хотите говорить о чем-то, сделайте так… – Я сложил треугольник из указательных и больших пальцев, касающихся друг друга кончиками.
– А что это? – Она растерянно улыбнулась.
– Понятия не имею. Это один мой приятель выдуман. Видите – Треугольник? У вас есть водительские права?
– Н-н-нет. – Она наморщила лоб. – Но я, кажется, догадываюсь, что вы имеете в виду: бывают такие дорожные знаки.
– Совершенно верно, предупредительные. Знаете, только, ради бога, не говорите, что отца нужно искать на Балканах…
Она опустила голову и посмотрела на меня сквозь ресницы… Или из-под бровей? Они у нее были густые и светлее, чем волосы. Не светлые, а просто светлее. Подкрашивать их тушью нужды не было. Они придавали ее лицу какую-то возвышенность, что ли. Как у красавиц на картинах старых мастеров. Сказать по правде, красавицей она вовсе не была, и, что забавнее всего, именно это мне в ней и нравилось. Она не отпугивала аурой прекрасной недоступности и в то же время была эффектной, влекущей… Идиотский гимн красоте звучал в моей душе, пока колдовские глаза Йованки гипнотизировали меня, и я под их воздействием мало-помалу смирялся с неизбежным…