В крошеве льда между «Тафуином» и «Арманью» длинно плюхнуло и образовался просвет. Сбоку, на чистой воде, резвились дельфины — бросались наперегонки, выпрыгивали и скобками входили в океан. Исстари бытует поверье, что они предвестники счастья.
Если люди встречаются без повода, они забывают, кто и что значит на службе или вообще, в чем сильны и слабы. А на собрании иначе. Не только соблюдают дистанции. К тому же обособленно строги и настороженны. Чтобы кто-нибудь отважился употребить свежее словцо, а тем более пошутить — ни за что на свете.
Игнатич ловил на ощупь пуговицы у себя на воротничке. Будто задыхался. Хотя воздуху хватало — дуло во все иллюминаторы.
— Позволите? — поднял и тут же опустил руку наголо остриженный Назар. — Товарищи! — вполне овладел собой. — По вам, что же, вопрос товарища Скурихина Зубакину как будто вполне?.. Ничего? Не содержит еще один смысл? Во-первых, что подумают о нас беспартийные? С каким чувством? — это тоже не последнее дело. Мы как будто чванливы, вот что.
Председательствовал второй штурман Лето. Он насупился — следил, не позволит ли опять кто-нибудь вольность, как Зубакин. По-иному вели себя сидящие за Ершиловым и слева от него, на диване. Они вытянули насколько было возможно ноги, ничего не слышали — заждались, скоро ли следующий перерыв? На их отстраненно беззаботных лицах Назар прочел, что судьба капитана предрешена.
Не все пылали злобой, были готовы свернуть Зубакина. А вместе с тем очень ли хотели воспрепятствовать расправе над ним?
Мучительно желая побыстрей предугадать то, что устроило бы чуть ли не каждого в отдельности, они незаметно для себя все упрощали.
В кого превратился Зубакин для тех, кто еще недавно видел в нем подлинного гения удач? Какой-то командированный, знающий Зубакина по слухам, рассматривал на его рукавах золотые шевроны: не слишком ли раздвинули их в пошивочной?.. Свой человек — третий штурман «Тафуина», довольно серьезный, раздумывал, почему так лучист у капитана секстан на штурманском знаке? Не позолоченный ли?
Такому Зубакину, уравненному с обыкновенными капитанами БМРТ или уже низведенному — так будет верней, — ничего не стоило наговорить что ни вздумалось бы и дать под зад.
«У меня есть что сказать? — ушел в себя Ершилов, наперед зная, что никому не возразит, никого не прервет. — Правду выложил первый помощник. Как только не побоялся, что за ним никто ничего не скажет. Может, один Зельцеров?.. Почему он припух? Высунусь раньше его — еще осадит, потом хлопай глазами».
Ксения Васильевна не любила схлестки, спор. Тем не менее встала.
Конечно, Назар тотчас посмотрел на нее умоляюще, чтобы уняла свой гнев. Сказал ровно, с льдинкой в голосе:
— По отношению к приглашенному сюда товарищу, — подчеркнул, — Зубакину. Собственно, к неформальному лидеру УАМР (возьмется ли кто-нибудь это взять под сомнение?) допущена… я сразу-то не определю, какая бестактность. Впрочем, главное не в метафоре. Иначе б не стоило мне подниматься. — Словно чем-то нагруженный, он вдруг повернулся к Зубакину: — Анатолий Иванович, приношу вам за всех находящихся здесь извинение.
Старший научный сотрудник таил зло на Зубакина за Олюторку, пророкотал:
— Насколько я понимаю, меня пригласили на партсобрание. Товарищ первый помощник, не устраивайте сцен. Я не люблю…
Тотчас Назар весь подобрался и попрекнул Скурихина:
— Вы же в горкоме работали. Коль начали, так вводите собрание в свое русло.
— Я тоже… Насчет членства Зубакина лучше вынести отдельно. Чего налетом? — присоединился к Назару Бавин — большой, с выступающими углами скул.
— Чье предложение-то? Действительно!.. — оборвал себя Серега, так как резко наклонился к Зельцерову, причинил своей забинтованной руке боль.
— Слишком! Понятно? Сгоряча не след, — покачал головой Кузьма Никодимыч. — Сорвалось у Скурихина. Не подумал как следует.
На будущий год НИИ наметил отправить Скурихина в загранку. От него требовалось одно — не навредить себе случайно, не оскандалиться. Он, ни на кого не глядя, с независимо поднятым вверх лицом собрался сидеть долго, хоть до утра. Однако как не посчитался бы с тем, что отлив сменился приливом? «Кто вскочил за Кузьмой Никодимычем, пергаментным?» Чуть повернул туловище. Задел чей-то локоть и больше не двигался.
— Коммунисты! — встал Зубакин, чтобы помирить своего первого помощника со Скурихиным. — Честно, не хотел я идти в партию вот так… — поднял руки, как будто сдавался в плен. — С ничем. Сначала собрался совсем уже. Рекомендующие нашлись. А потом поразмыслил, и — стоп. Можете меня раскритиковать… Думаю, что ни к чему партии ни на что не способные или мелочь. С ними сама-то какой станет?.. Расскажу подробнее. Выпал год — взял ни много ни мало — сто тысяч центнеров.