Рухнуть бы ей на палубу, заголосить. А где б взяла слезы? Все выплакала.
На собрании она сгоряча отказалась поехать на профсоюзную конференцию.
— Ай, да что теперь!.. — выдохнула. — На кого мне пенять? Сама… Не надо бы…
Перед ней предстала Находка, наполовину заслоненная мысом Астафьева, справа — сопка Сестра.
Каким еще могло бы оказаться Ноннино плаванье?
Раздумывая об этом, она вернулась в то время, когда «Тафуин» поравнялся с буксиром баркентины «Секстан». В трехмачтовой, раздетой донага горемыке, она узнала себя, уже как будто ни на что больше не годную, только на слом. Сразу почувствовала, как больно сжалось сердце. Потом, зачем-то скосив глаза, разглядела: рядом, напротив раскрытых дверей кают-компании, появился Зубакин, все тот же — нахал-буксир с неиссякаемым запасом плавучести. Сразу вся подобралась, сказала едва слышно и ненавидяще:
— Тебе тоже необходимо общение? Я, признаться, очень удивлена, Зубакин. Помилуй!
Он побоялся: не разошлась бы, не остановить ее потом. Укорил за строптивость:
— Это не ты сейчас говоришь со мной. Разве не понятно? Только дай срок…
— Ну, что? Что? Хочешь разломить меня надвое, Да? Таким образом, через колено?
Нонна вскочила, прижала спину к переборке. Зубакин же («Что она? Взбалмошная какая!») прошел до своего кресла, но не сел в него, сказал смеясь:
— Знаешь, кто ссорится-то? Давай беречь наши отношения. Как положено. По рукам?..
Ей попался сшитый из поролона подберезовый гриб. Мало что отшвырнула его, еще прикрикнула:
— Чег-оо?
— Слух у тебя в порядке, знаю.
— Опять ко мне пристал!
— Зачем твои художества? Держи их при себе. Лучше будет.
— Ах вот о чем!..
— Я, конечно, отличаюсь от первого помощника…
— Еще бы!
— Служил в интеллигентнейшем роде войск, в авиации! Созидал Амурск!
— А ты даже не узнал: где я жила, чем? Очень вежливо с твоей стороны…
Родители не мешали Нонне найти себя. Захотела после восьмилетки выучиться на токаря, они ей: «Иди». Почувствовала тягу к живописи — опять то же самое… Перво-наперво, чтобы в художественном училище быть как все, она где-то раздобыла себе расклешенные вельветовые брючки, к ним — туфли с подрезом, брошь, перстень из байкальского лазурита. Встретила влиятельного. Вошла в «вертушку»: стала завтракать наспех, ездить со старшекурсниками за город на этюды, участвовать в разговорах знатоков. О чем? Не все ли равно! Это своего рода шик разбирать — повредила ли оригинальности Рылова учеба у Рериха?..
Точить металл Нонна бросила, как только сдала зачет на второй разряд. Из художественного училища ушла, более или менее освоив технику рисунка. Ее соблазнила изящная словесность: Блок, Иван Бунин…
— Рассказывай! — сразу же изъявил свою волю Зубакин.
Вне погони за окунями Зубакин был тоже величиной, пусть не до конца выявленной, это Нонна хорошо знала. Он вызывал к себе злобу, а вместе с тем любопытство. Она хотела как-нибудь унизить его.
— Тут, что ли? — рассмеялась, стала внушать себе: «Зубакин самый обыкновенный мужик. Юбочник».
— Только ж подняться!.. — Зубакин как бы уличил Нонну в лености. — Включим какую-нибудь певичку. Если пожелаем согреться, так есть чем, далеко бежать не надо, получил управленческую посылку во главе со «старшим лейтенантом».
Из коридора пробилась музыка Бетховена.
— Крутишь маг… — сказала Нонна.
Она с нежностью, становясь добрее, вспомнила прощание с Сашей Кытмановым. Приехала с ошвартованного «Амурска» на железнодорожный вокзал и тотчас, с автобуса, попала в его руки — молодого, с копной нечесаных светлых волос и в белой рубахе.
— Не хочешь?.. — чуть не задохнулся Зубакин. — Так, так. Разонравилось!.. — выпятил нижнюю губу, вслушиваясь, как возле его затылка, в глубине, что-то набрякло. — Не рассчитывай, зря все, я никогда ни под каким видом не пущу тебя на берег. Есть производственная необходимость.
Она встала, смерила его взглядом от ног до головы и сказала:
— «Я»… Только «Я»! Самодержец! А не слишком ли? Есть еще первый помощник, он же секретарь. Может оформить..
«Несомненно! Без малейших колебаний». Зубакину показалось, что Назар снова увел у него из-под носа львенка, ему не стоялось.
— Кому угрожаешь? — чуть не взревел.
— Спасусь от тебя таким путем.
— Однако меня на кривой не объедешь… Прекрасно!..
— Кто за тобой пойдет? Зельцеров — да…
— Я, по-твоему, без кого-то уже ничего не могу?
Ненадолго, всего на миг, посмотрев на него как бы затем, чтобы уяснить, так ли это, Нонна, не очень-то желая продолжать этот разговор, заинтересовалась стеклянным зайчонком. Ее неудержимо повлекло к Саше Кытманову, только к нему, не наученному целовать и вообще вроде бы недотепе, что раньше вызывало досаду. Не могла оценить по достоинству. «Он меня перед своим вагоном в щеку… — по-хорошему усмехнулась. — Как родственницу какую-то. Еще потом так же в другую щеку — не дал мне поцеловать себя, как нарочно».