Тут Игнатич приблизился к Назару чуть не вплотную и, не поворачивая голову, взглянул, не наблюдал ли кто за ними.
— Вся наша головка сговорилась… Отсидится, не пойдет на Новый год. Тем самым… Соображаешь? Не то что, досадят… Тебе будет хуже, — сказал огорченно, приглушенным голосом.
Назар схватил Игнатича за ворот. Потом взялся за свою левую скулу — на ней, у крепко сжатых пальцев, побелели суставы: «Собственники! С каким норовом! Хотят забрать все свое, до последней бутылки — или ничего им не надо!»
— Не осчастливят своим присутствием!.. — проговорил, не смея до конца поверить, что будет так. — Игнатич! — снова привлек к себе предсудкома. — Налицо!.. Нашкодили матросы. Прости, вытянули. Да что! Выжрали свою долю, как самые последние… Так их за это… всего лишить? Оставить без праздника? Мы, не падкие на выпивку, в состоянии эйфории… станем веселиться, черт бы все побрал, хотя он ни при чем. Петь и плясать. А они — как? Будут за дверью? Чем займутся? Что с к а ж у т? Если мы действительно порядочные, к о л л е к т и в и с т ы… нельзя этого допустить! Не по-человечески.
— Не по два же раза их приглашать! Много чести! Не придут — хрен с ними.
Это Назар принял без каких-либо оговорок, сказал себе: «Ладно!» А сам тотчас же обвел ищущим и гневным взглядом твиндек.
Наборный механизм телефона отсчитал три цифры. Назар назвал капитана:
— Анатолий Иванович!.. («Как ты отнесешься к акции комсостава? Куда повернешь? Мне это надо… не затем, чтобы учесть. Я решился — и будь что будет».) Ну да, — и прискорбно, и неуверенно сказал Назар в телефонную трубку. — В общем-то понятно, кому сейчас нужны эксцессы. Не Лето, хоть тоже способен колобродить. Зельцерову со старшим механиком. Только им. Чтобы у тебя появилось кое-что… Смог бы создать на меня приказ. — Сразу попробовал решить задачу: «Отчего у Зубакина опять такой задор? Может, Нонна не отвергла его домогательств? Или — так тоже вполне — любит, когда все вокруг него закручено до последней степени и бурлит, как за бортом».
— Вдвоем с тобой разопьем! — вожделенно сказал Зубакин. — Или мы, как эти… изболели, совсем уже никуда, немощные?
«Такие штрихи к внутреннему портрету! — ничуть не огорчился Назар. — Философ Диоген любил сидеть в бочке, большую часть жизни провел в ней. А Зубакин все время отдает лодке, так сказать, соответственно специфическим мокрым условиям. К тому же перепады…» Сказал ошалело:
— Оно бы, конечно, можно! — Тотчас неестественно слабо засмеялся. Затем вроде бы понял, какой у них разговор: — Выхлещем! Попируем!.. — Ничуть не обрадовался. А как хотел всегда-всегда общий воз тащить с капитаном «двойной тягой». Тогда б никто не вздумал уходить в сторону от общих интересов.
В забывчивости, что ли, Зубакин чуть не извинился перед своим первым:
— Зачем-то я понадобился в промысловой рубке. Меня ждут. Если тебе захочется — можешь брякнуть туда.
На корме, под перекрытиями, ровно, без рывков вращался гребной вал. В шуме от него тонуло прерывистое гудение телефонного зуммера. С бесконечно звучащими сигналами от Назара отдалялись не высказанные им слова: «Итак, наши чины находят себя обобранными теми, кто под ними. Разбредутся кто куда. А откуда они? Появляются исключительно из-за разделения труда. Для них — все! Не столовая, в частности, а кают-компания. Не баня, а душ. Наверху отдельный гальюн. Перед входом в столовую! Только иначе-то невозможно, скатимся к уравниловке. А вместе с тем как быть?..»
То же, стремление упредить чрезвычайное происшествие, заставило Игнатича перебрать по памяти избранных в партийное бюро. «С Зельцеровым, выдвиженцем Зубакина, все ясно. Ершилов с ним, с Зельцеровым. Это два голоса против нас, меня и Назара, Бавин — когда как. Если Зельцеров выдаст одно за другое, может клюнуть. Потому что честный, на чем и попадается. У Димы Шеметова мало серьезности. Не борец. Еще бы кого к нам, чтобы действовать наверняка?» Назару все больше нравился Серега.
— Он не из этих, не виляет. Только нигде не вижу я его что-то в последнее время. («Если придется мотать отсюда, то ему сдам свои партийные полномочия. Доделает за меня то, что надо».)
На подходе к Игнатичу у изведенного бессонницей Ершилова все сошлось в одну точку: и вражда к Назару из-за лебедки, и злость оттого, что уступил ему, взял под личную ответственность монтаж кран-балки, и утешительное ожиданьице, когда тот же вопреки всем утверждающийся Назар предстанет перед Находкой в качестве ответчика за преждевременно распитое шампанское.
Назар не собирался заглянуть к добытчикам — спешил вниз, на главную палубу.