Тогда капитан, натягивая хирургические перчатки, отступил к боковой переборке, проговорил:
— Первый помощник! Я тебе!.. — Запретил расслабиться.
Покрытый испариной Назар стоял почти ничего не понимая и пришел в себя, только когда услышал, как Зубакин велел Игнатичу побыстрей отхлестать Серегу:
— Устрой-ка ему бурные, долго не смолкающие аплодисменты по щекам! А то у него глаза под лоб закатываются.
— Нельзя, — испугалась Ксения Васильевна. — Я вам запрещаю это. Пещерные люди! — подала Игнатичу раскрытую бутылочку.
Серега заметно ослаб. Более или менее овладев собой, Назар держал его, как в свое время отца Венки в кабинете начальника милиции. Просунул руки под мышки и не хотел увидеть, как Зубакин, отстранив Ксению Васильевну, изготовился чиркнуть скальпелем. Словно ради того, чтобы добиться прощения, прижался к теплой, подрагивающей, родной спине ранее особенно не привечаемого Сереги сначала подбородком, потерся об нее лбом, припал щекой.
Что-то сказал Зельцеров. «Он все такой же, что ли?..» — Назар не хотел ничего слышать. Стал подготавливать себя не вздрогнуть, когда поставленный куда следовало эмалированный таз коротко, с неприличествующим радостным звоном откликнется на костяной удар в его дно оттяпанных у Сереги пальцев.
Капитан будто всю жизнь мясничил в клиниках: не выдавал своих чувств, были они или нет. На культю водрузил тампон и, чтобы он не спал с нее, принялся притягивать его бинтом, бросая быстрые испытующие взгляды на все согласного Серегу, а больше на его правую руку. Та вроде отекла. А из-за чего?
— Ты не вешай нос. Сейчас введу тебе противостолбнячную сыворотку, чтобы… самому тебе понятно зачем. — Зубакин приподнял из никелированной коробки хирургическую иглу, сразу отбросил ее: мала!
В том же не в меру громком эмалированном тазу, рядом с безжизненно белыми пальцами Сереги — непохожими на мертвые, возле ломаного, тонкого, враждебно посверкивающего стекла зазвенел оброненный Назаром хирургический зажим.
Тотчас Назар вздрогнул. Все увидел так же ясно, как совсем недавно. Может быть, с мгновение назад. Подумал, обеспокоенно недоумевая, почему Зубакин пропустил это, не сказал ни слова. Слабость чью бы то ни было он никогда не терпел. «Какой же я все-таки… Слюнтяй? Мне муторно. Сейчас бы опереться на что-нибудь. Жаль, что отсюда никак не дотянусь до переборки».
Он пошатнулся. Потому Игнатич взял Нонну под локти, бережно передвинул к бортовой переборке. Не хватало еще, чтобы при всех упал первый помощник!
Зубакин взглянул на первого помощника краем глаз, не перестав выдавливать воздух из стеклянного цилиндра с поперечными серыми полосами. Распрямил большой палец под круглой никелированной плоскостью — над обращенной вверх иглой вырос бегучий прозрачный крючок.
Серега смотрел в палубу, только в нее — ничем не интересовался. Это было существенней всего. Зубакин взялся за вату, смоченную в спирте, и отвел руку. Сказал о том, что настроение надо делать. Грубо, по-свойски привлек Серегу:
— Чего куксишься? Без дела не оставлю. Если не против, на руль возьму, — поежился, как от случайно проявленной собственной несдержанности.
Председатель судкома Игнатич поискал, к чему бы приложить руки. Помог разуть Серегу.
— Напоите его! — Зубакин пока осматривался, от пояса до носков сапог залитый кровью, — больше, чем тогда львиной. Еще один скальпель, поданный ему Плюхиным, зажал в руке, как болдушку, не думая, столько или нет посулил Сереге. Место рулевого он, вообще-то, берег для Нонны, поскольку у нее отчего-то начали мокнуть руки, всего возможней, что на нервной почве. Как могла работать старшей официанткой, иметь дело с пищей?
Назар повернул к планширу. Навалился на него грудью: «Как на ощупь живем. Что будет с нами дальше? Кто подскажет?»
По пятам за ним шел Игнатич, полагая, что мог понадобиться.
Ни на что больше не способный Назар впал в полузабытье — встречал взглядом то, во что превращались исковерканные валы. Рядом вплыли сине-белые, как выкинутые снизу, разломы. А может, так шумнуло что-то еще? В нем? В бурливом океане? Впрочем, не все ли равно. То, что вне нас, на самом-то деле всегда с нами, одно на все человечество тело и дух.
Он обостренно-ясно почувствовал, что никуда ему не уйти от борьбы, невозможно, ради нее поселился на «Тафуине». Надо же как-то сблизить оголенную деловитость поэтически одержимого Зубакина с партийным подходом ко всему сущему. На каких-то условиях, может быть. Чтобы человечность не считалась необходимой во вторую очередь, приложением к производственным успехам. Только ж она ведет к ним — неужели не ясно? В высшей степени всеохватная и — услышьте, прагматики! — рентабельная.