– Смерть Христова! – воскликнул Пейроль. – Не собираетесь ли вы обвинить Дамона в желании убить Пифия!
– Вот еще! – ответил гасконец. – Настоящий Дамон спокойно жил во времена Дионисия, тирана Сиракуз; а настоящий Пифий не имел шестисот тысяч экю дохода.
– А наш Дамон, – вставил тут Паспуаль, – является ближайшим наследником Пифия.
– Вот видите, милейший господин де Пейроль, – продолжал Кокардас, – как это меняет суть дела; добавлю, что настоящий Пифий не имел такой очаровательной возлюбленной, как Аврора де Келюс, а настоящий Дамон не был влюблен в красавицу, точнее, в ее приданое.
– Вот так! – насмешливо заключил брат Паспуаль.
Кокардас взял свой стакан и наполнил его вином.
– Господа, – провозгласил он, – за здоровье Дамона… Я хочу сказать, Гонзага, который завтра же получил бы шестьсот тысяч экю дохода, мадемуазель де Келюс и ее приданое, если бы Пифий… я хочу сказать Невер, этой ночью расстался бы с жизнью!
– За здоровье принца Дамона де Гонзага! – воскликнули все спадассены во главе с Паспуалем.
– Ну, что вы скажете на это, господин де Пейроль? – торжествующе добавил Кокардас.
– Выдумки! – пробурчал доверенный человек Гонзага. – Ложь!
– Это резкое слово. Пусть нас рассудят мои доблестные друзья. Я беру их в свидетели.
– Ты сказал правду, гасконец, ты сказал правду! – послышалось от стола.
– Принц Филипп де Гонзаг, – заявил Пейроль, пытавшийся сохранить некоторое внешнее достоинство, – занимает слишком высокое положение, чтобы я стал опровергать подобные гнусные измышления.
– Тогда, – перебил его Кокардас, – присядьте, мой добрый господин де Пейроль.
И поскольку посланец Гонзага сопротивлялся, он силой усадил его на табурет и строго сказал:
– Мы сейчас поговорим о еще больших гнусностях. Паспуаль?
– Кокардас! – отозвался нормандец.
– Поскольку господин де Пейроль не сдается, твой черед его убеждать, приятель!
Нормандец покраснел до ушей и потупил глаза.
– Я… это… – пробормотал он, – не умею говорить на публике…
– Постарайся! – приказал мэтр Кокардас, подкручивая усы. – Эти господа извинят твою неопытность и молодость.
– Полагаюсь на их снисходительность, – прошептал робкий Паспуаль.
И голосом девушки, отвечающей урок катехизиса, достойный помощник учителя фехтования начал:
– Господин де Пейроль совершенно прав, считая своего хозяина безупречным дворянином. Вот одна деталь, которая стала мне известна; я не вижу здесь никакого подвоха, но злонамеренные умы могли бы рассудить иначе. Три Филиппа вели развеселую жизнь, такую развеселую, что король Людовик пригрозил выслать племянника в его владения… Года два-три назад я состоял на службе одного итальянского доктора, ученика великого Экзили, по имени Пьер Гарба.
– Пьетро Гарба и Гаэта! – поправил Фаэнца. – Я его знал. Тот еще мерзавец!
Брат Паспуаль добродушно улыбнулся.
– Это был порядочный человек, – снова заговорил он, – спокойный, глубоко религиозный, ученый, как самые толстые книги. Его работой было составление целебных снадобий, которые он именовал элексиром долгой жизни.
Спадассены дружно расхохотались.
– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас. – Да ты прирожденный рассказчик! Валяй дальше!
Де Пейроль вытер вспотевший лоб.
– Принц Филипп де Гонзаг, – продолжил Паспуаль, – очень часто навещал добрейшего Пьера Гарбу.
– Потише! – невольно перебил его конфидент принца.
– Погромче! – воскликнули остальные.
Все это их безмерно веселило, тем более что за данным разговором маячило увеличение вознаграждения.
– Говори, Паспуаль, говори, говори! – требовали они, сжимая круг.
И Кокардас, погладив своего помощника по голове, с чисто отцовской интонацией произнес:
– Молодец, у тебя отлично получается, клянусь головой Господней!
– Мне неприятно, – вновь заговорил брат Паспуаль, – повторять то, что, кажется, не нравится господину де Пейролю; но факт остается фактом – принц де Гонзаг очень часто заходил к Гарбе, очевидно поучиться. Как раз в то время у молодого герцога де Невера появилась общая слабость.
– Клевета! – вскричал Пейроль. – Гнусная клевета!
– Кого же я обвинил, уважаемый? – простодушно осведомился Паспуаль.