Но прежде всего требовалось освободить место для множества людей, которые должны будут платить дорого, даже очень дорого, за нововведения. На следующий же день после дарования привилегии пришла целая армия рабочих. Сначала взялись за сад. Статуи занимали место и не платили, поэтому их убрали; деревья не платили и пользовались землей, и потому их вырубили.
Из окна второго этажа на варварские разрушения грустно смотрела женщина в траурном одеянии. Она была красива, но так бледна, что рабочие сравнивали ее с привидением. Между собой они говорили, что это вдова покойного герцога де Невера, жена принца Филиппа де Гонзага. Она долго смотрела на стоящий напротив ее окна вяз, которому было больше ста лет, и на ветвях которого каждое утро, летом и зимой, пели птицы, приветствуя рождение нового дня. Когда старый вяз упал под ударами топоров, женщина в трауре задернула черные шторы на окне. Больше она не показывалась.
Пали все деревья, создававшие тенистые аллеи, в конце которых стояли корзины с цветами и огромные античные вазы на пьедесталах. Корзины были выброшены, розовые кусты вырваны, вазы отправились на мебельный склад. Все это занимало место, а каждый клочок земли стоил денег. Много денег, слава богу! Кто знает, как далеко зайдет лихорадка обогащения во всех тех лавочках, что построят по приказу Гонзага? Отныне играть можно было только здесь, а играть хотели все. Найм хижины здесь должен был обойтись не дешевле покупки дворца.
Тем, кто удивлялся или посмеивался над этим опустошением, Гонзаг отвечал:
– Через пять лет я буду иметь два-три миллиарда. Тогда я куплю дворец Тюильри у его величества Людовика XV, который, хоть и король, может вконец разориться.
В то утро, когда мы впервые войдем во дворец, разрушительные работы были почти завершены. Вокруг парадного двора росли ряды трехэтажных дощатых каморок. Вестибюли превратились в конторы, а каменщики заканчивали строительство бараков в саду. Двор был буквально забит арендаторами и покупателями. Именно сегодня должна была произойти великая радость: открытие конторы Золотого дома, как его уже окрестили.
Каждый входил внутрь дворца, когда ему заблагорассудится, или почти что так. Первый и второй этажи, за исключением апартаментов госпожи принцессы, были оборудованы для приема торговцев и товаров. Повсюду горло перехватывало от едкого запаха тесаных сосновых досок; повсюду ваши уши оскорбляли двойные удары молота. Лакеи не слышали распоряжений. Ведущие торги теряли голову.
На главном крыльце, посреди, так сказать, генерального штаба товаров, стоял дворянин в бархате, шелке и кружевах, с кольцом на каждом пальце и с шикарной золотой цепью на шее. Это был Пейроль – доверенное лицо и советник хозяина здешних мест. Он не сильно постарел. Это по-прежнему был тощий, желтый, сутулый человек, чьи большие испуганные глаза так и призывали моду на очки. У него были льстецы, и он этого стоил, ибо Гонзаг хорошо ему платил.
Около девяти часов, когда оживление несколько спало по причине неудобной потребности в пище, которой подвержены даже спекулянты, двое мужчин, видом своим совершенно не похожие на дельцов, вошли в главные ворота с интервалом в несколько шагов. Хотя вход был свободным, эти двое, похоже, оказались здесь не по праву. Первый очень плохо прятал свое волнение под высокомерно-дерзкой миной; второй, напротив, сделался таким жалким, каким только мог. У обоих были шпаги, те самые длинные шпаги, по которым за три лье можно узнать разбойника или наемного убийцу.
Надо признать, этот тип несколько вышел из моды. Регентство искоренило профессию спадассена. Даже в самом высшем обществе теперь убивали исключительно мошенничеством. Этот явный прогресс свидетельствовал в пользу новых нравов.
Как бы то ни было, два наших храбреца влились в толпу, первый бесцеремонно проталкиваясь, второй – ловко проскальзывая между группами людей, слишком занятых, чтобы обращать на него внимание. Дерзкий, работавший локтями с нашитыми на них заплатами, носил закрученные кверху приметные усы, мятую фетровую шляпу, надвинутую на глаза, камзол из буйволовой кожи и штаны, установить первоначальный цвет которых было весьма затруднительно. Шпага приподнимала полу рваного плаща в стиле дона Сезара де Базана. Наш персонаж прибыл из Мадрида.
Второй, робкий и униженный, носил под крючковатым носом жалкие белобрысые усики. Его шляпа с обрубленными краями увенчивала его голову так, как свечу увенчивает колпачок для ее гашения. Старый камзол, зачиненный с помощью полос кожи, драные штаны, просящие каши сапоги дополняли его костюм, к которому больше подошел бы блестящий письменный прибор, чем шпага. А у него была именно шпага, такая же скромная, как и хозяин, униженно колотившая его по лодыжкам.