– Браво!
– Это единственный зал, остающийся у нас. Эти места последние. Остались лишь личные покои монсеньора и принцессы. – Он поклонился.
Крики возобновились:
– Мне! Я записан! Черт побери! Я не позволю меня обойти!
– Эй, вы, не пихайтесь!
– Вы толкнули женщину!
В толпе присутствовали и дамы, прабабки уродин наших дней, которые пугают прохожих, еще затемно спеша на Биржу.
– Медведь неуклюжий!
– Невежа!
– Нахал!
Посыпались ругательства и крики деловых женщин. Еще немного – и дельцы вцепились бы друг другу в волосы. Кокардас и Паспуаль высунули головы, чтобы видеть драку, как вдруг открылась двустворчатая дверь в дальнем конце помоста.
– Гонзаг! – прошептал гасконец.
– Миллиардер! – добавил нормандец.
И оба инстинктивно спрятались.
Действительно, на помосте появился Гонзаг в сопровождении двух молодых сеньоров. Он по-прежнему был красив, хотя приближался к пятидесятилетию. Его высокая фигура сохраняла гибкость. На лбу не было ни одной морщины, а роскошная шевелюра блестящими локонами ниспадала на простой черный кафтан.
Его роскошь совсем не походила на роскошь Пейроля. Его жабо стоило пятьдесят тысяч ливров, а цепь рыцарского ордена, которая выглядывала из-под белого атласного камзола, – добрый миллион.
Двое молодых сеньоров, следовавшие за ним, Шаверни Распутник, его родственник по линии Неверов, и младший Навай, оба были напудрены и с мушками на лице. Это были очаровательные молодые люди, несколько женоподобные, чуточку усталые и уже нетрезвые, несмотря на утренний час. Свои наряды из шелка и бархата они носили с великолепной дерзостью.
Младшему Наваю было двадцать пять; маркизу де Шаверни шел двадцатый год. Оба они остановились посмотреть на толпу и разразились смехом.
– Господа, господа, – произнес Пейроль, обнажая голову. – Проявите хоть немного уважения к господину принцу!
Толпа, уже готовая пойти в рукопашную, успокоилась, как по волшебству: все претенденты на каморки поклонились в одном движении, все женщины сделали реверанс. Гонзаг небрежно приветствовал их взмахом руки со словами:
– Поспешите, Пейроль, мне нужен этот зал.
– О, какие милые физиономии! – заметил малыш Шаверни, разглядывая толпу.
Навай, хохотавший до слез, вторил ему:
– О, какие милые физиономии!
Пейроль подошел к своему господину.
– Они раскалились добела, – шепнул он. – Заплатят, сколько запросим.
– Устройте аукцион! – воскликнул Шаверни. – Это нас развлечет!
– Тсс! – остановил его Гонзаг. – Мы не за моим столом, безумец! Но идея ему понравилась, и он добавил: – Пусть будет аукцион! Какова начальная цена?
– Пятьсот ливров в месяц за четыре квадратных фута, – ответил Навай, думавший, что слишком ее завысил.
– Тысяча ливров в неделю! – сказал Шаверни.
– Скажем, полторы тысячи ливров, – заявил Гонзаг. – Начинайте, Пейроль.
– Господа, – объявил тот, обращаясь к соискателям, – поскольку это последние и самые лучшие места… Мы отдадим их тому, кто больше предложит. Номер 927 – полторы тысячи ливров!
По толпе пробежал шепот, но никто не ответил.
– Дьявольщина! – бросил Шаверни. – Кузен, я вам помогу.
И, подойдя ближе, крикнул:
– Две тысячи ливров!
Претенденты в отчаянии уставились на него.
– Две тысячи пятьсот! – выкрикнул Навай-младший, задетый за живое.
Серьезные претенденты были удручены.
– Три тысячи! – придушенно крикнул крупный торговец шерстью.
– Продано! – поспешил объявить Пейроль.
Гонзаг бросил на него устрашащий взгляд. Этот Пейроль был узколобым малым – боялся довести до конца человеческое безумие.
– Здорово! – восхитился Кокардас.
Паспуаль, сложив руки, слушал и смотрел.
– Номер 928, – продолжал интендант.
– Четыре тысячи ливров, – небрежно произнес Гонзаг.
– Но они же совершенно одинаковы! – заметила торговка косметикой, чья племянница недавно вышла замуж за графа, получившего в приданое двадцать тысяч луидоров, заработанных тетушкой на улице Кенкампуа..
– Беру! – крикнул аптекарь.
– Даю четыре с половиной тысячи! – вмешался торговец скобяным товаром.
– Пять тысяч!
– Шесть тысяч!
– Продано! – объявил Пейроль. – Номер 929. – Под взглядом Гонзага он добавил: – Начальная цена – десять тысяч ливров!
– Четыре квадратных фута! – изумился ошеломленный Паспуаль.
– Две трети площади могилы! – серьезно добавил Кокардас.
А торги уже начались. Безумие возрастало. Номер 929 оспаривали словно целое состояние, и, когда Гонзаг оценил следующую ячейку в пятнадцать тысяч, никто не удивился. Отметьте, что платили все наличными, звонкой монетой или билетами государственного казначейства.