Один из секретарей Пейроля принимал деньги, другой помечал в записной книжке имена покупателей. Шаверни и Навай больше не смеялись – они восхищались.
– Невероятное безумие! – говорил маркиз.
– В это не поверишь, пока не увидишь собственными глазами, – вторил ему Навай.
А Гонзаг добавлял, сохраняя улыбку:
– Ах, господа, Франция прекрасная страна! Заканчивайте, – приказал он. – Все остальное – по двадцать тысяч ливров!
– Задаром! – воскликнул малыш Шаверни.
– Мне! Мне! Мне! – кричали из толпы.
Мужчины дрались, женщины падали, придушенные или раздавленные, но и с полу кричали:
– Мне! Мне! Мне!
Новые торги, крики радости и крики ярости. Золото потоком лилось на ступени помоста, служившего прилавком. Вид того, с какой легкостью опустошаются эти раздутые карманы, доставлял удовольствие и повергал в изумление. Получившие квитанцию размахивали ею над головой. Словно пьяные или безумные, они бросались осмотреть свои места и обжить их. Побежденные рвали на себе волосы.
– Мне! Мне! Мне!
Пейроль и его приспешники уже не знали, кого слушать. Лихорадка усиливалась. Когда дошли до последних ячеек, пролилась кровь. Наконец, номер 942, тот, в котором было всего два с половиной фута, был отдан за двадцать восемь тысяч ливров. И Пейроль, шумно захлопнув свою записную книжку, объявил:
– Господа, аукцион закрыт.
Наступила полнейшая тишина. Счастливые обладатели участков, совершенно ошарашенные, смотрели друг на друга.
Гонзаг подозвал Пейроля.
– Очистите помещение! – распорядился он.
Но в этот момент в дверях вестибюля появилась новая толпа: придворные, откупщики, вельможи, пришедшие отдать долг вежливости принцу де Гонзагу. Видя, что место занято, они остановились.
– Проходите, проходите, господа, – пригласил их Гонзаг. – Сейчас мы выставим всех этих людей.
– Проходите, – добавил Шаверни. – Эти добрые люди, если только вы пожелаете, перепродадут вам свои приобретения со стопроцентной прибылью.
– И будут не правы! – усмехнулся Навай. – Привет, толстяк Ориоль.
– Вот он, источник золота! – произнес тот, низко кланяясь Гонзагу.
Ориоль был молодым, подающим надежды откупщиком. Среди прочих выделялись Альбре и Таранн, тоже финансисты; барон де Батц, немец, приехавший в Париж пораспутничать; виконт де Ла Фар, Монтобер, Носе, Жиронн – все развратники, все дальние родственники Невера или поверенные в делах, все созванные Гонзагом для придания торжественности собранию, о котором упоминал де Пейроль и на котором мы еще поприсутствуем.
– Как торги? – спросил Ориоль.
– Неудачные, – холодно ответил Гонзаг.
– Ты слышишь? – задохнулся Кокардас в своем углу.
Паспуаль, с которого крупными каплями лил пот, пробурчал:
– Он прав. Эти курицы отдали бы ему свои перья до остатка.
– Вы, господин де Гонзаг? – воскликнул Ориоль. – Вы совершили неудачную сделку?! Это невозможно!
– Судите сами! Я сдал последние участки по двадцать три тысячи.
– На год?
– На неделю!
Вновь пришедшие посмотрели на участки и на покупателей.
– Двадцать три тысячи! – повторили они в глубоком изумлении.
– С этой цифры надо было начинать, – сказал Гонзаг. – У меня в руках было около тысячи номеров. За это утро можно было бы запросто сделать двадцать три миллиона.
– Это какое-то бешенство?
– Лихорадка! Но мы увидим и кое-что похлеще! Сначала я сдал двор, потом сад, потом вестибюль, лестницы, конюшни, комнаты прислуги, сарай для карет. Остались лишь апартаменты, и – черт побери! – у меня возникло желание переселиться на постоялый двор.
– Кузен, – перебил его Шаверни, – давай я сдам тебе мою комнату.
– По мере того как свободное место исчезает, – продолжал Гонзаг, окруженный своими новыми гостями, – лихорадка усиливается. У меня больше ничего не осталось.
– Поищи хорошенько, кузен! Доставим этим господам удовольствие еще одного маленького аукциона.
При слове «аукцион» те, кто собирались снять помещение, быстро приблизились.
– Ничего нет, – повторил Гонзаг, но тут же спохватился: – Хотя постойте, есть!
– И что это? – закричали со всех сторон.
– Собачья конура.
Группа придворных разразилась хохотом, но торговцы не смеялись. Они размышляли.
– Вы полагаете, я шучу, господа? – воскликнул Гонзаг. – Спорю, что, если только пожелаю, немедленно получу за нее десять тысяч экю.
– Тридцать тысяч ливров за собачью конуру! – завопил кто-то.
И смех усилился.
И тут вдруг между Наваем и Шаверни, хохотавшими громче всех, появилась физиономия горбуна со всклокоченными волосами. Маленький горбун произнес тоненьким и в то же время ломающимся голосом: