Гонзаг больше не слушал ее; его мысли были далеко.
– Париж! Париж! – воскликнула она с живостью, заставившей его вздрогнуть. – Помните, каким вы рисовали мне Париж? Рай для юных девушек! Волшебная мечта, неистощимое богатство, ослепительная роскошь, непрекращающееся счастье, праздник длиной в жизнь! Помните, как вы опьянили меня этими рассказами?
Она взяла руку Гонзага и сжала ее.
– Монсеньор! О, монсеньор! – жалобно простонала она. – Я видела в вашем саду наши прекрасные испанские цветы; они слабые и грустные, они погибнут. Неужели вы хотите убить меня, монсеньор? – И, внезапно распрямившись, чтобы отбросить назад роскошную гриву волос, она сверкнула глазами. – Послушайте, я не ваша рабыня. Я обожаю толпу; одиночество меня пугает. Я люблю шум – от тишины холодею. Мне нужны свет, движение, а главное – удовольствия, удовольствия, которые и есть жизнь! Меня влечет веселье, пьянит смех, очаровывают песни. От золотого ротского вина у меня загораются глаза, а когда я смеюсь, чувствую, что становлюсь красивее!
– Очаровательная дикарка! – прошептал Гонзаг с чисто отеческой нежностью.
Донья Крус убрала руки.
– В Мадриде вы таким не были, – сказала она и с гневом добавила: – Вы правы, я безумна, но я поумнею. Я уйду.
– Донья Крус, – произнес принц.
Она плакала. Он взял свой вышитый платок, чтобы вытереть ее слезы. Но не успели высохнуть слезы, как на ее лице появилась гордая улыбка.
– Меня будут любить другие, – пригрозила девушка. – Этот рай, – с горечью продолжала она, – оказался тюрьмой! Вы меня обманули, принц. Здесь, в павильоне, меня ждал чудесный будуар, словно перенесенный из дворца феи. Мрамор, прекрасные картины, бархатные шторы, затканные золотом; позолота на лепных украшениях и на скульптурах; зеркала… но вокруг – лишь темные тени, черные лужайки, на которые падают листья, убитые холодом, от которого я стыну, немые камеристки, молчаливые лакеи, суровые охранники и бледный человек в качестве мажордома – этот Пейроль!
– Вам есть за что пожаловаться на господина де Пейроля? – спросил Гонзаг.
– Нет, он раб моих малейших капризов. Он разговаривает со мной ласково, даже уважительно, и всякий раз, когда подходит, метет пером шляпы пол.
– Ну вот!
– Вы смеетесь, монсеньор! Разве вы не знаете, что он запирает мою дверь на засов и играет при мне роль стража сераля?
– Вы преувеличиваете, донья Крус!
– Принц, запертой птице все равно, позолочена ее клетка или нет. Мне не нравится у вас. Я здесь пленница, мое терпение на исходе. Прошу вас вернуть мне свободу!
Гонзаг улыбнулся.
– Зачем вы прячете меня ото всех? – не успокаивалась она. – Отвечайте, я так хочу!
Очаровательная девушка становилась требовательной. Гонзаг продолжал улыбаться.
– Вы меня не любите! – вымолвила она, краснея не от стыда, но от досады. – Поскольку вы меня не любите, то не можете и ревновать!
Гонзаг взял ее руку и поднес к своим губам. Она покраснела еще сильнее.
– Мне казалось… – прошептала она, опустив глаза, – вы говорили мне, что не женаты. На все мои вопросы об этом окружающие меня люди отвечают молчанием… Когда я увидела, что вы приставили ко мне разных учителей, я решила, что вы хотите научить меня всему тому, что составляет очарование французских дам, и – почему мне следует об этом молчать? – я подумала, что любима вами.
Она вздохнула и бросила быстрый взгляд на Гонзага, чьи глаза выражали удовольствие и восхищение.
– И я училась, – продолжала она, – чтобы стать достойнее и лучше; работала с жаром и прилежанием. Ничто меня не пугало. Казалось, нет такого препятствия, которое могло бы поколебать мою волю. Вы улыбаетесь? – произнесла она с подлинным гневом. – Святая Дева, не улыбайтесь так, принц, вы сведете меня с ума!
Она встала перед ним и тоном, не допускающим уклончивых ответов, спросила:
– Если вы меня не любите, то чего вы от меня хотите?
– Я хочу сделать вас счастливой, донья Крус, – ласково ответил Гонзаг. – Счастливой и могущественной.
– Сначала сделайте меня свободной! – закричала взбунтовавшаяся прекрасная пленница. – И, поскольку Гонзаг пытался ее успокоить, повторила: – Сделайте меня свободной! Свободной, свободной! Мне этого достаточно, я ничего больше не хочу. – Потом, дав волю своей фантазии, она добавила: – Я хочу Париж! Париж, какой вы мне обещали! Этот шумный и блестящий Париж, который я угадываю из своей темницы! Я хочу выходить на свободу, повсюду показываться. Зачем мне наряды в четырех стенах? Посмотрите на меня! Не думаете ли вы, что я стану угасать в слезах? – Она громко расхохоталась. – Посмотрите, принц, вот я и утешилась. Я никогда больше не буду плакать, стану всегда смеяться, лишь бы мне показали Оперу, о которой я столько слышала, празднества, танцы…