Глава 6. Ксения
Воздух в коровнике стоял густой, как кисель. Пар от навоза, запах сена, силоса и теплого, живого молока. Сквозь щели в стенах пробивались лучи низкого сентябрьского солнца, выхватывая из полумрака кружащиеся пылинки и мои руки, красные от ледяной воды. Я скребла бетонный пол щеткой с длинной ручкой, в такт движению мысленно отсчитывая часы.
До вечера.
До темноты.
До момента, когда можно будет сбросить эту проклятую рабочую робу, пропахшую навозом, и… И ничего. Просто сбросить.
- Максимова!
Голос пробил шум мычания и плеск воды, как пуля. Я вздрогнула, обернулась. Он стоял в проходе, заслоняя собой дверь на выгул. В комбинезоне, забрызганном грязью, он казался еще массивнее. Частью этого темного, душного мира. Его взгляд скользнул по мне, от мокрых сапог до растрепанных волос, и в нем не было ничего, кроме привычного, ледяного неодобрения.
- У тебя что, праздник? Пол должен блестеть, как в операционной!
- Я мою, - сквозь зубы процедила я, чувствуя, как закипает злость.
Настоящая, неигровая. Спина ныла, руки замерзали.
- Вижу, как ты моешь. Лениво. Ворон считать учишься, - он сделал несколько шагов вглубь, и его тяжелые ботинки гулко застучали по бетону. – После обеда – в убойный цех. Там полы тоже подметать нужно. И не ной. Все через это проходят.
В убойный. Туда, где воздух пропитан запахом крови и страха, где стены до сих пор хранят эхо последнего крика. Это была не просто черная работа. Это было унижение. И он это знал.
Я не ответила. Только сильнее вцепилась в ручку скребка. Он постоял еще мгновение, как бы давая приказу впитаться, потом резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я закрыла глаза, пытаясь сдержать тряску, которая поднималась откуда-то из глубины живота. Не плакать. Ни в коем случае.
Через час я тащила мешок с отрубями в дальний пустой ангар, где хранился старый, неиспользуемый инвентарь. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь разбитое слуховое окно, резал полумрак золотой полосой. Я поставила мешок, выпрямилась, растирая онемевшее плечо.
И тут из тени, из-за горы сложенных ящиков, вышел он.
Мы были одни. Ни звука, кроме далекого гудка трактора. Я замерла. Он подошел вплотную, не говоря ни слова. Его лицо в полутьме было нечитаемо. Потом его рука – та самая, огромная, в потертой кожаной перчатке, - поднялась. Не для удара. Она легла мне на талию, поверх грубой ткани спецовки. Легко, почти невесомо. Но прикосновение обожгло, как раскаленное железо. Вся моя усталость, вся злость куда-то испарились, сменившись густым, сладким ужасом.
Я не дышала.
Моя собственная рука, будто сама по себе, поднялась. Кончики пальцев, тоже в тонкой рабочей перчатке, коснулись его предплечья, там, где рукав закатан, обнажая кожу, покрытую пылью, веснушками и темными волосками. Я провела одним пальцем снизу вверх, по жилистому бугру мышцы. Это длилось меньше секунды. Молния ударила от точки соприкосновения прямо в сердце, заставив его бешено колотиться.
В его глазах, расположенных сейчас так близко, что я видела каждый реснитчатый луч вокруг зрачка, что-то дрогнуло. Что-то темное, жаждущее и безумно опасное.
И тут же, громче, чем нужно, рявкнул его голос, отскакивая от стен ангара:
- Максимова, не зевай! Мешки сами в склад не перетащатся! Видишь, сколько работы?!
Он отшатнулся, как от огня, сдернул руку. Прикосновение исчезло, оставив после себя только жгучую, лживую пустоту. Я кивнула, тупо, как автомат, схватила пустой мешок и почти выбежала из ангара на слепящий дневной свет. Спина горела там, где лежала его ладонь.
День тянулся мучительно, разрываясь между унизительной работой под его придирчивым взглядом и пьянящими воспоминаниями о том одном миге в темноте. Он ловил меня в таких уголках еще два раза. У стойла с больной телкой, когда делал вид, что проверяет мою работу, а его колено на секунду уперлось в мое бедро. И в подсобке, куда я зашла за веником, а он уже был там, и его палец, быстрый и жесткий, провел по моей вспотевшей шее, прежде чем вытолкать меня наружу с криком:
- Шевелись, к обеду не успеем!.
Это была пытка. Это был наркотик. Каждая его грубость на людях делала эти украденные секунды тишины и прикосновений в сто раз острее. Игра на износ. Игра на грани. Я ловила себя на мысли, что жду этих «случайностей». Ненавидела себя за это. И не могла остановиться.