Я наклоняюсь к самому ее уху. Мой голос выходит хриплым, низким, только для нее:
- Еще раз поднимешь на меня руку, племяшка… - весь мой гнев, все напряжение, вся эта чертова, безумная игра вливаются в шепот. – Вырву с корнем.
Отпускаю ее руку. Она отшатывается, хватаясь за запястье, на котором уже проступают красные следы от моих пальцев. В ее глазах не страх. Ни капли. Только тот же вызов. И странное, почти торжествующее ожидание.
Я отворачиваюсь от нее, спиной чувствуя ее горящий взгляд. Смотрю на своих остолбеневших работников.
- Чего встали? – рычу я, и звук, кажется, сбивает с них последнее оцепенение. – Работы нет? Разбежались!
Они кидаются врассыпную, как тараканы от света.
Иду к дому, спину держу прямо. Походка – тяжелая и уверенная.
Хозяин. Не тронь.
В глазах у всех мы – враги. Смертельные.
А в голове, четко, как будто кто-то вбил гвоздем в череп, стучит мысль, простая и невыносимая:
Понедельник. Чертова мука. Еще три дня.
******************************************************
Аннотация к книге "Бедовая невеста Кавказа"
- Дочь! – объявляет ее мама. – Тебя тут замуж хотят взять.
Реакция Кати предсказуема. Выпитое вино дало ей в голову, поэтому она ведет себя неподобающим образом, обращаясь к своим родителям:
- Куда?! Замуж?! Я никогда не свяжу свою жизнь с человеком, который считает себя умнее всех! И вообще, я карьеристка! Мне моя свобода и независимость дороже!
- Не смей перечить воле родителей, - говорю ей строго.
- А то что ты сделаешь мне? – обращается Катя уже ко мне, переваливаясь через стол, чтобы приблизить ко мне свое лицо.
Встаю, чтобы посмотреть на нее сверху:
- Выпорю и все равно женюсь!
Глава 2. Ксения
Пятый шаг от него – вся рука горела, от кончиков пальцев до плеча. Не от удара. От того, как в последний миг все мускулы свело, от дикого, запретного всплеска энергии, когда ладонь встретила щеку. Десятый шаг – в ушах все еще стоял хрустальный звон тишины, которая наступила после щелчка по коже. Пятнадцатый – я завернула за угол и споткнулась о старую покрышку.
Рукой уперлась в холодные доски сарая. Дышала, как загнанная лошадь. В груди колотилось что-то тяжелое и горячее. Не страх. Не ярость. Что-то другое, острое и непонятное. Я сжала ладонь в кулак – пальцы дрожали.
«Собраться, - мысленно прошипела я себе. – Сейчас, сию секунду. Ты – Ксения. Он только что оскорбил память твоего отца, украл у твоей бабушки последнее. Ты в ярости».
Я расправила плечи. Сделала лицо. Оно должно было быть таким: бледным, с плотно сжатыми губами, со следами праведного гнева вокруг глаз. Я натянула эту маску, как вторую кожу, и вышла из-за угла.
Мне нужно было идти через всю деревню. Чтобы видели. Чтобы сочувствовали. Чтобы завтра поползли сплетни: «Видали, как Свиридов племянницу-сироту унизил? А она ему – раз! Молодчага!»
Пыльная улица под ногами, низкие заборы, палисадники с увядшей геранью. Я шла быстро, не глядя по сторонам, но кожей чувствовала взгляды. Из-за занавесок, из распахнутых калиток. Шепот, похожий на шелест сухих листьев: «Она… Да она ему влепила… Мать честная…». Моя роль требовала, чтобы я шла прямо, гордо, но с тенью непоправимой обиды в каждом движении. Я вошла в образ.
Дом Анны Петровны пахнет, как всегда, печеным хлебом, сушеным чабрецом и покоем. Старый, добрый покой, которого нет в моей настоящей жизни. Я постучала и вошла, не дожидаясь.
- Бабушка?
- Ксюшенька? Господи, что с тобой? – Анна Петровна отложила вязание.
Ее глаза, выцветшие от возраста, но все еще удивительно зоркие, сразу прочитали на моем лице все, что нужно.
Я не стала ничего говорить. Просто подошла и опустилась на корточки рядом с ее креслом, положила голову ей на колени. Это был лучший жест. Он говорил больше любых слов: вот я, сирота, обиженная, пришла за защитой к самой доброй душе в этом мире.
Ее рука, теплая и шершавая, как коряга, легла мне на голову.
- Опять он? – тихо спросила она.
В ее голосе не было удивления. Была только усталость. Глубокая, вековая усталость женщины, которая всю жизнь провела между молотом и наковальней.