Ее губы на миг замерли под моим натиском – мягкие, обманчиво беззащитные. А потом ответили. О, как ответили. Ее рот открылся под моим, и ее язык – дерзкий, влажный, не знающий пощады – ринулся в бой. Он скользнул по моим зубам, коснулся моего языка, и это было похоже на удар током. Вкус ее – кофе, дешевая мята жвачки и что-то свое, горьковатое, сугубо «ксенино» - заполнил меня. Ее руки взметнулись, не отталкивая, а впиваясь в мои плечи, цепляясь за куртку, пытаясь стащить ее.
Мои ладони соскользнули с ее лица, пошли вниз, ощущая под пальцами бешеную пульсацию в ее тонкой шее. Большие пальцы провели по выступающим ключицам, и она вздрогнула. Мои пальцы нашли верхнюю пуговицу ее блузки. Жалкая, пластмассовая. Я не стал ее расстегивать. Я дернул. Раз – и пуговица отлетела, ударившись о стену с тихим щелчком. Еще дернул – и ткань расступилась, обнажив темную впадину между грудями. Тонкую, почти девичью кожу, покрытую мурашками.
От холода? От моего прикосновения?
- Думала, что, прикрывшись ролью обиженной племянницы, ты стала неуязвима? – прошипел я, срывая с нее блузку целиком.
Хлопок ткани, рвущейся по швам, был громким в тишине номера. Под ней ничего не было. Только она. Бледная кожа, игра теней от уличного фонаря за окном, два небольших, упругих холмика груди с темно-розовыми, уже твердыми от возбуждения сосками.
- Думала, раз помогла убрать один мусор, получишь право указывать, как жить?
Я пригнулся, и мои губы обожгли ее кожу. Не поцелуй. Укус. Я впился зубами в ту самую ключицу, что только что ласкал пальцами, чувствуя, как ее тело выгибается в арку, как из ее горла вырывается резкий, подавленный звук – не крик, а стон, полный такой же ярости, что клокотала во мне.
Мой язык прошел по изгибу ее груди, оставляя влажный, горячий след. Я захватил ее сосок губами, зажал его между зубами, не сильно, но достаточно, чтобы она зашипела, и ее руки впились мне в волосы, не оттягивая, а прижимая сильнее.
- Я не указывала, - она выдохнула, и ее голос был хриплым, срывающимся.
Ее пальцы лихорадочно расстегивали мою куртку, затем свитер, скользили по моей спине под тканью, оставляя огненные полосы.
- Я предлагала выход. Который тебе был нужен. Разве нет, дядя?
Слово «дядя», вырвавшееся в такой момент, когда ее ладонь нащупала выпуклость в моих джинсах и сжала ее через ткань, было подобно взрыву. Оно свело в тазу тугой, раскаленный узел, в котором сплелись запрет, ложь и неистовое желание. Я выпрямился, оторвавшись от ее груди, и в два движения сорвал с нее юбку. Дешевый трикотаж порвался с сухим треском. Под ним – жалкие кружевные трусики, темные на фоне бледной кожи бедер. Последняя иллюзия стыдливости.
Я приподнял ее – она легко, почти безвольно обвила меня ногами за талию, - и, не отрывая взгляда от ее горящих глаз, донес до кровати. Не положил. Уронил. Упал на нее сверху всем своим весом, чувствуя, как ее тело подается, прогибается, принимая меня. Ее ноги сразу же сомкнулись у меня на пояснице, пятки уперлись в ягодицы. Ее руки снова были у меня в волосах, на затылке.
- Твоя «мать», - я провел рукой по ее животу, вниз, к тому жалкому кружеву, и рванул его в сторону.
Тонкая ткань не оказала сопротивления. Мои пальцы нашли ее. Горячую. Влажную. Готовую вопреки всему – ее гневу, моей ярости, всей этой лжи. Я ввел один палец внутрь, глубоко, без предисловий, и ее тело резко дернулось. Ее ноги сжались, а из груди вырвался хриплый, обрывающийся стон.
- Слепая актриса… Она хоть догадывается, куда ее «дочка» ездит по четвергам? На что тратит нервы?
- Она… - Ксения захрипела, когда я добавил второй палец, растягивая ее, готовя, но делая это грубо, без нежностей.
Ее бедра задвигались, следуя за ритмом моих пальцев.
- Она чует… Что от тебя я возвращаюсь сама не своя…
Ее слова, признание того, что наша игра прозрачна даже для нанятой старухи, взбесили и возбудили одновременно. Я вынул пальцы, видя, как она непроизвольно дернулась вслед, и отстранился, чтобы сбросить с себя оставшуюся одежду. Джинсы, боксеры. Она лежала передо мной, раскинувшись на смятых простынях.
Вся.
Раскрасневшаяся, дышащая ртом, с растрепанными волосами и глазами, в которых горел теперь только голод. Ее взгляд упал на меня, и в нем не было ни капли страха, только это алчное, изучающее любопытство.
Я не стал ждать. Не стал ласкать. Я встал на колени между ее широко раздвинутых ног, обхватил ее за бедра, приподнял ее таз и вогнал себя в нее одним долгим, неумолимым, лишающим дыхания движением.
Она не закричала. Она взвыла. Низко, по-звериному, закинув голову назад и впиваясь ногтями мне в бедра. Ее внутренности были тугими, обжигающе горячими, и они сжались вокруг меня спазмом, который отозвался молнией в основании моего позвоночника. Я замер на миг, давая ей, себе, нам обоим привыкнуть к этому чувству всепоглощающего вторжения.