- Вот, - прошипел я, начиная двигаться.
Сначала медленно, вынимая себя почти полностью и снова вгоняя до самого основания, чувствуя, как ее тело принимает меня, сопротивляется и тут же отзывается новой волной жара.
- Вот цена за твои «возможности». За твой шантаж. За каждый твой умный взгляд.
Я ускорился. Потерял ритм. Нашел новый – жесткий, грубый, безжалостный. Каждый толчок вколачивал ее в матрас, заставляя скользить по простыне. Но она не сдавалась.
О, нет.
Ее тело встретило мой натиск. Ее бедра пошли навстречу, подставляясь под удары, ее ноги крепче обвили меня, пятки били по пояснице, подгоняя, требуя больше, быстрее, глубже.
Мы не занимались любовью.
Мы дрались.
Глухими, тяжелыми ударами наших тел мы выясняли, кто здесь главный, кто сильнее, чья воля сломается первой.
Я наклонился, прикусил ее другой сосок, заставив ее выгнуться и издать звук, среднее между стоном и рычанием. Ее рука вцепилась мне в волосы, прижимая мое лицо к ее груди. Другая рука проскользнула между наших вспотевших тел. Ее пальцы нашли тот маленький, скрытый бугорок, и она принялась тереть его – быстро, отчаянно, неотрывно глядя мне в глаза.
Вызов. Всегда вызов.
Ее глаза говорили: «Я знаю, как себя взять. Ты мне не нужен для этого». Но ее тело, ее внутренности, сжимающиеся вокруг меня все сильнее, кричали об обратном.
- Боишься, - она выдохнула, и ее слова прерывались на каждом моем толчке, - что твоя мать… или моя … все расскажет твоей? Людмиле?
- Заткнешь ее сама, - я рычал в такт движений, чувствуя, как красный туман застилает глаза, как волна удовольствия копится внизу живота, угрожая прорваться. – Деньгами. Угрозами. Неважно. Или я найду способ. Ты ведь теперь моя сообщница, племянница. Ты в грязи по уши. Как и я.
Я ускорился до предела, до потери всякого смысла, до животного инстинкта толчков. Ее дыхание превратилось в частые, отрывистые всхлипы. Ее ноги дрожали вокруг меня. И вдруг ее тело затряслось. Конвульсивно, неконтролируемо. Из ее горла вырвался длинный, сдавленный, почти безумный крик, который она попыталась заглушить, прикусив свою же руку. Ее внутренности сжались вокруг меня с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Это был ее финал. Ее капитуляция. Ее поражение в этой схватке.
И этого было достаточно, чтобы сорвать с крючка и меня. Я вогнал в нее последний, самый глубокий толчок, зарывшись в ней до самого предела, и замер, изливаясь в ее содрогающееся тело горячим, нескончаемым потоком. Низкий, хриплый стон вырвался из моей груди. Звук чистого, животного освобождения. Мир сузился до точки нашего соединения. Влажного, липкого, болезненно чувствительного и невероятно правдивого.
Я рухнул на нее, не в силах удержать свой вес, и мы лежали, сплетенные, как два утопающих, дыша на разрыв. Ее сердце колотилось о мою грудь, ее дыхание обжигало мою шею. Запах стоял густой и приторный – смесь ее духов, пота, секса и той простой, животной правды, что только что между нами произошла.
Прошла может, минута, может, десять. Постепенно дыхание выравнивалось, сердце успокаивалось. Я откатился на бок, освобождая ее, и уставился в потолок, чувствуя, как пот остывает на коже. Она лежала рядом, без движения, только грудь еще высоко вздымалась.
Я заговорил, не глядя на нее. Голос звучал глухо, непривычно тихо после недавней бури.
- С завтрашнего дня, Ксения. Все по-новому. Ты работаешь на меня. Не в коровнике. Не с бумагами в кабинете. Со мной. Будешь видеть все. Каждую сделку. Каждую отгрузку. Каждую пачку наличных. Ты влезла – теперь будь добра, расхлебывай до дна.
Я повернул голову, встретив ее взгляд. Ее глаза были огромными, темными в полумраке. В них не было страха. Была усталость. И странная, глубокая, почти мрачная удовлетворенность.
- И насчет твоей слепой старухи, - продолжал я. – Ты ее уймешь. Деньгами, уговорами, не знаю чем. Чтобы ни звука. Ни намека. Потому что если от нее или еще от кого дойдет хоть слово… Ты теперь знаешь слишком много. И ты знаешь, что бывает с теми, кто знает слишком много и при этом болтлив.
Она медленно подняла руку. Ее пальцы, все еще слегка дрожащие, коснулись моей щеки, провели по щетине, по линии скулы. Прикосновение было неожиданно нежным после той грубости, что была между нами.