- Ладно, дядя, - прошептала она.
И в этом слове, в ее голосе, не было уже ни ехидства, ни вызова. Было тяжелое, безрадостное признание. Капитуляция? Нет. Это была не капитуляция. Это было принятие новых условий. Принятие того, что игра, в которую мы играли, перешла на такой уровень, где отступать уже некуда.
Я поймал ее руку, прижал ладонь к простыне рядом с ее головой. Она не сопротивлялась.
Мы лежали так в темноте дешевого номера. Два одиноких острова в море лжи и преступления, связанные теперь не только тайным влечением, но и общей виной, общим страхом. Общей, черной, как эта ночь за окном, реальностью.
Война не закончилась. Она только что вступила в свою самую опасную фазу.
Глава 14. Гордей
Скрип тормозов на грунтовке у поворота был оглушительным в ночной тишине. Я высадил ее, не выключая двигатель. Она выскользнула из машины, не сказав ни слова, лишь кивнула в темноту и растворилась в черном провале между домами. Не оглянулась. Я развернулся и поехал к себе, оставляя за спиной призрак ее тела, ее запаха, ее стонов, которые все еще звенели в ушах. Домой. В крепость, которую сам же превратил в склеп.
В доме было темно и тихо, пахло теплом и старой мебелью. Я скинул куртку в прихожей, снял сапоги. Из-под двери нашей с Людой спальни пробивалась узкая полоска света. Она не спала.
Я вошел. Людмила сидела на краю кровати, уже в ночной рубашке, с книгой в руках. Но она не читала. Она смотрела на меня. Смотрела так, как смотрит сторож на нарушителя границы, - не со злостью, а с холодным, окончательным знанием.
- Поздно, - сказала она.
Не упрек. Констатация.
- Дела, - буркнул я, снимая свитер.
От него пахло гостиницей, дешевым мылом и… да, ее духами. Этими дурацкими цветочными духами.
- Да, - согласилась Людка, не отводя взгляда.
Она медленно, почти театрально, поднесла свою книгу к лицу, сделала вид, что читает, и произнесла ровным голосом:
- У тебя от одежды пахнет. Духами. Не моими.
Удар был тихим, но точным. Как удар тонкой иглой под ноготь.
Я замер на полпути к ванной.
- Что? – спросил я, стараясь вложить в голос привычное раздражение.
- Я сказала. Женскими духами. Дешевыми, - Люда опустила книгу.
В ее глазах не было слез. Была ледяная, спокойная ярость.
- Хорошо поработал. На ферме.
Я почувствовал, как по спине проходит волна жара – от гнева и стыда. Кто она такая, чтобы допрашивать меня? В моем же доме.
- Не выдумывай ерунду, - отрезал я, голос прозвучал грубее, чем хотелось. – И не устраивай сцены. Спи.
Она не спорила. Просто снова подняла книгу, как щит. Но ее спина, прямая и негнущаяся, говорила все за нее. Я вышел из спальни, хлопнув дверью. Не сильно, но достаточно громко, чтобы выразить все, что не сказал.
На кухне горел свет. В дверном проеме, как призрак, сидела мать. В руках у нее дымилась кружка. Ее лицо, морщинистое и бледное в свете лампы-ночника, было повернуто к окну, но я знал – она ждала.
- Не спится, сынок? – спросила она тихо, не оборачиваясь.
- Мать, чего ты? Тебе отдыхать нужно, а не по ночам шастать.
- Ой, да что там отдыхать-то. Сон старый ушел. Чайку попить вышла, - она наконец посмотрела на меня, и в ее глазах, мутных от возраста, было какое-то странное, глубокое понимание. – А ты… тоже не спишь. Устал, наверное.
Я сел напротив, опустив голову в ладони. Устал. Черт возьми, как же я устал. От лжи, от этой двойной жизни, от желания, которое жгло изнутри, как лихорадка.
- Знаешь, - заговорила мать, медленно помешивая ложечкой в кружке, - как же я рада, что ты Ксюшу нашу нашел. Внучку. Думала, Володька мой канул в лету, и ничего от него не осталось. Ан нет. Дочку заимел. И такая она… хорошая. Сердцем чистая, хоть и с горем, видно, большим.
Меня передернуло.
«Сердцем чистая».
Если бы она знала. Если бы видела ее сегодня, с безумием в глазах, с ногтями, впивающимися мне в спину.
- С горем, - повторил я хрипло.
- Ну да. Неспроста же они с… с Надеждой Степановной, из города в такую глушь подались. Должно, очень тяжко там им было. И страшно, наверное, одним. Хорошо, что ты их под свой кров взял. Под крыло. Молодец, Гордей. Хоть и суровый ты, а душу имеешь.
Ее слова, такие простые, такие добрые, жгли сильнее, чем упреки Люды. Потому что они были построены на фундаменте моего же вранья. В голове поплыли картинки, от которых стало мутить.
Полгода назад. Рынок в райцентре. Она – не побитая, нет. Затравленная. Глаза, как у щенка, которого пинали, но который все еще готов укусить. Мы столкнулись взглядами. И что-то щелкнуло. Не жалость. Что-то другое, темное и острое. Страсть, которая вспыхнула сразу, как бензин от спички. Мы оказались в гостинице в тот же день. И потом еще. И еще. Она была как наркотик – дешевый, доступный и невероятно крутящий голову.