Однажды, уже после, когда дым страсти немного рассеялся, она сказала, глядя в потолок:
- Мне некуда идти, Гордей. И не на что.
Не жаловалась. Констатировала.
И у меня в голове, холодно и четко, как бизнес-план, сложилась схема. Я не мог держать ее в городе как любовницу – слишком много глаз, слишком много вопросов от Люды. А держать рядом… очень хотелось.
Я повернулся к ней:
- А если будет куда? Прямо рядом со мной.
Она усмехнулась:
- И как я там появлюсь? Твоей экономкой? Деревня же, все сразу станет ясно.
И тогда я вспомнил про брата. Про Володьку, который сгинул лет двадцать пять лет назад, связавшись с какими-то темными делами. Я тогда был совсем мальчишкой, но до сих пор перед глазами было зареванное лицо матери и сердитое отца, который поклялся не пускать в дом преступника. Все в деревне давно считали его пропавшим без вести, а то и мертвым. Идеальная легенда.
- Ты будешь моей племянницей, - сказал я. – Дочкой брата. Он тебя с матерью сначала оставил, а теперь… теперь он исчез. Тебе некуда деться. Я тебя, как родную кровь, беру.
Она долго молчала, а потом спросила:
- А мать? У каждой сироты должна быть мать, которая плачет по ней.
Так родился план со слепой «матерью». Она нашла Надежду Степановну через знакомых - одинокую, бездомную, но трезвую и согласную на все за крышу и деньги. Игрушку собрали. Легенду запустили.
И вот теперь моя мать, сама того не ведая, хвалила меня за этот подлый, грязный план. Говорила о «чистом сердце». А я сидел напротив и чувствовал, как стыд, острый и жгучий, поднимается по пищеводу, сдавливая горло.
Она смотрела на меня своими добрыми, выцветшими глазами, и в них не было ни подозрения, ни осуждения. Только вера. Вера в то, что ее сын, суровый и замкнутый, совершил благородный поступок. Эта вера была страшнее любого обвинения.
- Мать, - выдохнул я, вставая. – Иди спать. Уже поздно.
- Иду, иду, сынок. Ты тоже ложись. Не загоняй себя, - она потянулась, чтобы поставить кружку в раковину, и ее рука, трясущаяся от возраста, коснулась моей легким, сухим прикосновением. – Спасибо тебе за них. За девочек. Радость ты мне в старости дал.
Она ушла, ковыляя, в свою комнату. А я остался стоять посреди темной кухни, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. От взгляда Люды хотелось ругаться, ломать. От материных слов – провалиться сквозь землю. И где-то там, в черной дыре за окном, шла к своему дому девчонка, которую я подобрал, как бездомную кошку, и превратил в соучастницу всех своих грехов. И теперь мы были связаны настолько, что одно неосторожное движение – и весь этот карточный домик из лжи, в котором жили моя мать, моя жена, мои дети, рухнет, погребя всех нас.
Я подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. В отражении видел свое лицо – изможденное, с темными кругами под глазами, лицо лжеца и предателя.
«Радость ты мне в старости дал».
Черт. Черт возьми.
Глава 15. Ксения
Дорога от поворота до дома казалась в этот раз бесконечной и зловещей. Каждое темное окно в спящем доме казался глазом, каждый шорох в опавшей листве – шагом за спиной. Я шла быстро, почти бежала, кутаясь в свою легкую куртку, которая не могла согреть после жара его тела, его рук, его… всего. Запах его – кожи, пота, чего-то сугубо мужского и властного – все еще витал вокруг меня, смешиваясь с запахом ночной сырости. Я чувствовала себя невероятно грязной. И невероятно живой.
Дверь в наш дом скрипнула предательски громко. В прихожей горел тусклый ночник. И в его свете, как страж, сидела Надежда Степановна. Моя «мать». Она не спала. Не притворялась спящей. Она ждала. Сидела в своем кресле, повернутая к двери, с неподвижным, каменным лицом. Ее слепые, бельмастые глаза были направлены прямо на меня, хотя видеть, казалось, они ничего не могли.
- Вернулась, - произнесла она.
Не вопрос. Констатация. Голос был сухим, как осенняя листва.
- Вернулась, - повторила я механически, скидывая куртку.
Руки дрожали. Я пыталась скрыть это, засовывая их в карманы джинс.
- Поздно. Очень поздно. Уже за полночь, - она покачала головой. – Встреча, значит, была… долгой.
В ее голосе я уловила не просто констатацию факта. Там было что-то еще.
Знание.
И осуждение.
- Да, - коротко бросила я, направляясь к кухне, чтобы налить воды.
Мне нужно было чем-то занять руки, отвести взгляд.
- И как? – ее голос последовал за мной.
Она не вставала, но ее слова доставали до меня из горницы.