Я кивнула, уткнувшись лицом в ее темный, поношенный сарафан.
- Из-за коровы, - выдавила я, и голос мой сам собой задрожал. – Бабушка, он же… он говорит, ты сама отдала, по своей воле. А я знаю, знаю, что он тебя заставил! Словом, взглядом этим своим… Он все может заставить!
Я говорила горячо, искренне. Потому что это была правда. Гордей Свиридов действительно мог заставить. И он это делал. Просто в этой конкретной истории с коровой не было ни капли правды. Но детали не имели значения. Важна была суть: он – тиран, я – жертва, восставшая против несправедливости.
- Ударил он тебя? – спросила бабушка еще тише, и ее пальцы в моих волосах замерли.
- Нет, - я сделала паузу, давая ей приготовиться. – Это я его ударила.
Тишина в горнице стала густой, как кисель. Потом я услышала, как она тихо выдохнула.
- Сама? – в ее голосе прорвалось что-то вроде горькой, сдавленной гордости. – Ну, КсенЬя… Зря. Он этого не забудет.
«И не должен, - пронеслось у меня в голове с безумной четкостью. – Пусть помнит. Пусть щека горит до вечера. Пусть думает обо мне».
Я тут же отогнала эту мысль, испуганная ее направленностью. Что со мной?
- Простите, бабушка, - прошептала я уже совсем другим, усталым голосом. – Не сдержалась. Но он… он святой коровы вашей не пожалел. Как же после этого молчать?
Она снова принялась гладить меня по голове, бесконечными, успокаивающими движениями.
- Молчать не надо, детка. Но и кулаками правды не добьешься. Он… он как скала. Лбом прошибешь, а он и не заметит, - она помолчала. – А рука-то у тебя… не болит?
Этот вопрос, такой простой и материнский, обжег меня сильнее, чем ее возможное осуждение. Потому что моя рука не болела. Болела ладонь. И я не могла ей этого сказать.
- Нет, - солгала я, и на этот раз вина пришла по-настоящему, тяжелым, горячим комом в горло.
Я обнимала эту старую женщину, которая верила мне, жалела меня, а сама была лишь пешкой в чужой игре. Моей игре.
- Все в порядке.
Я посидела у нее еще с полчаса. Пила чай с малиновым вареньем, слушала ее тихие рассказы о молодости, о деде, которого я никогда не знала. И все это время внутри сидело смутное, необъяснимое чувство. Неловкость? Нет. Тоска? Возможно. Тоска по чему-то настоящему в этой паутине лжи.
Вечером, когда в доме воцарилась тишина, а «мама» Надежда Степановна уже похрапывала за тонкой перегородкой, я достала телефон. Не тот, розовый, с наклейками, что лежал на тумбочке.
Другой. Серый, безликий, с потертым корпусом. Я купила его месяц назад на рынке в райцентре, за наличные, не глядя на ценник. В нем была только одна сим-карта и один сохраненный номер, подписанный просто буквой «Г».
Рука дрожала, когда я нажимала кнопку включения. Экран загорелся тусклым синим светом, осветив в темноте край подушки. Я ждала, сверля взглядом иконку сети. Пять минут. Десять. И вот – короткая, беззвучная вибрация.
Одно сообщение. Без подписи.
«Устроила шоу на весь поселок. Перебор с коровой. Но скандал качественный. Завтра утром на людях – ноль контакта. Совсем. Ни слова, ни взгляда. Поняла?»
Я смотрела на строчки, и по спине пробежал холодок. Не от страха. От чего-то другого. От этой властной, не терпящей возражений интонации, которую я угадывала даже в сухом тексте. Он всегда так – приказывал, а не просил.
Я ответила, стараясь, чтобы мой текст звучал так же сухо и деловито.
«Поняла. Будет ноль. Но это вызовет вопросы. Особенно у бабушки. Она сегодня вся в переживаниях, думает, мы на ножах».
Ответ пришел почти сразу, будто он ждал, держа телефон в руке.
«Пусть думает. Она – наш лучший зритель. Чем больше переживает за тебя, тем правдоподобнее. И, Ксения…». Тут была пауза, будто он колебался, дописывать ли дальше. «…щелкать надо аккуратней. Я не резиновый».
Щелкать. Он назвал пощечину «щелкнуть». И добавил про резинового. Словно речь шла о царапине на машине, а не о том, как я при всем честном народе ударила его по лицу. И это «наше».
Наш лучший зритель.
Меня вдруг обуяла странная смесь ярости и дикого, нелепого облегчения. Ярости – потому что он говорил со мной, как с подчиненным. Облегчения – потому что он вообще отвечал. Потому что тон его был… почти обычным. Деловым. Не таким, каким должен быть у человека, которого только что оскорбили смертельно.
Я не стала ничего больше писать. Просто выключила телефон, разобрала его дрожащими пальцами и вынула маленькую фиолетовую сим-карту. Завтра, по дороге на ферму, я выброшу ее в придорожный кювет и куплю новую, такую же анонимную. Ритуал.