- Звонить надо было, - заметила Людмила, но не сделала движения, чтобы преградить мне путь – она просто слегка отступила, впуская меня в прихожую. – Гордей говорил.
«Гордей говорил».
Эти два слова она произнесла с таким… не то чтобы пренебрежением, а с легкой, едва уловимой горечью, будто это было какое-то неизбежное бедствие, вроде дождя в сенокос. Меня это задело.
- Ну, знаете, Людмила Степановна, - я сняла ботинки, поставила их на деревянную подставку чуть громче, чем нужно. – Когда родного человека перевозят, как вещь, без спроса, - звонок по расписанию как-то странно.
Она медленно повела на меня глазами. В ее взгляде не было злости. Была холодная, почти клиническая оценка.
- «Как вещь»? – она повторила мягко. – Он кушетку с подогревом для нее купил. Врача из района на дом пригласил. А ты, племянница, чем помогала? Кроме скандалов на всю округу?
Удар был точным и болезненным. Я чувствовала, как по шее разливается краска. Но сдаваться не собиралась.
- Я была рядом! – парировала я. – Я каждый день приходила! А вы… вы вообще здесь при чем? Кроме того, что на его шее сидите да в его доме хозяйничаете?
Я произнесла это, и тут же внутри все похолодело от собственной наглости и… правоты. Да, это был его дом. Его деньги. А она просто часть обстановки. Удобная, тихая, законная.
Людмила не вспыхнула. Она… улыбнулась. Тонко, одними уголками губ. Это была не добрая улыбка.
- Хозяйничаю, - кивнула, как будто соглашаясь. – Белье стираю, еду готовлю, детей ращу. Скучная работа. Не чета твоей, - она сделала паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, и ее взгляд скользнул по моей фигуре, от носков на ногах до слишком легкой, не по-деревенски нарядной кофты. – Тебе на второй этаж. Синяя комната. Только тише. Дети уроки делают.
Она развернулась и ушла обратно вглубь дома, на кухню, будто наша перепалка была незначительным эпизодом, не достойным больше ее времени. Но ее спина, прямая и негнущаяся, говорила об обратном. Она все поняла. Может, не до конца, не в деталях, но суть – проскочившая между строк ненависть другой женщины – уловила безошибочно.
От этой мысли стало и страшно, и пьяняще. Значит, я не призрак. Значит, мое присутствие здесь осязаемо и ядовито.
Я поднялась по лестнице. Она и правда была крутовата. На площадке второго этажа столкнулась нос к носу с двумя подростками. Парень и девчонка, очень похожие друг на друга и на него – тот же тяжелый, оценивающий взгляд, те же скулы. Они смотрели на меня, как на диковинного зверя.
- Ты та самая, которая батю по морде ударила? – спросил парень без обиняков.
В его голосе было больше любопытства, чем осуждения.
- Саша! – шикнула на него сестра, но сама не сводила с меня глаз.
- А что? Все говорят, - пожал плечами Саша.
Я смотрела на них и понимала, что не могу на них злиться. Они были просто детьми в этой странной, замороженной семье. Частью пейзажа. И в них не было той скрытой угрозы, что исходила от их матери.
- Говорят много чего, - сказала я, пытаясь сделать голос нейтральным. – Иногда даже правду.
- А к нам зачем пришла? – спросила девчонка, Лиза. – Нас пугать?
В ее вопросе была детская прямота, которая обезоружила.
- Я к вашей бабушке, - ответила я честно. – Проведать.
Они переглянулись, словно проверяя, можно ли мне верить. Потом Саша махнул головой в сторону дальнего конца коридора.
- Там. Только она, кажись, дремлет.
Я кивнула и прошла мимо них. Чувствовала их взгляды на своей спине. Дети. Совсем дети. Им бы играть, а не жить в этом каменном мешке под присмотром усталой матери и невидимого отца. Мне вдруг стало их жаль. Это чувство было таким же неожиданным и неправильным, как и все остальное здесь.
Дверь в синюю комнату была приоткрыта. Я постучала костяшками пальцев и заглянула внутрь.
- Бабушка?
Она сидела в кресле у окна, закутанная в плед, и смотрела на сад. Обернулась, и ее лицо, морщинистое и бледное, озарила теплая, настоящая улыбка.
- Ксюшенька! Зашла, родная! А я думала, рассердилась на нас всех и не придешь.
- Как можно на тебя сердиться, - вырвалось у меня.
Я подошла, присела на корточки рядом с креслом, как делала это всегда. Здесь, рядом с ней, весь мой напускной пыл куда-то испарялся.
- Как устроилась? Не тяжко?
- Да что меня устраивать-то, - махнула она рукой, но глаза ее светились покоем. – Гордей все обдумал. И кушетку эту… Греет, говорят. И доктор приезжал, послушал. С сердцем, говорит, не шутки. Спасибо ему.