— Ничего такого, что я не могла бы повторить, стоя на коленях перед тобой, мой супруг.
Баяла провела рукой по его животу. Ее пальцы нашли край одежды и проскользнули внутрь, чтобы дотронуться до кожи.
— Ты должен остаться здесь, чтобы защитить империю и свою жену, — сказала она. — Без тебя я буду чувствовать себя в опасности. Неужели ты хочешь бросить меня? Неужели мне не удалось доставить тебе удовольствие?
Он хотел закричать, что в жизни имеется нечто большее, чем погоня за удовольствиями. Но эти слова угасли в нем.
Во-первых, его удивило заявление жены о вездесущей опасности, и, во-вторых, он возбудился. Гасдрубал уже сомневался в первоначальном утверждении. А было ли это провозглашенное им «нечто большее»? Баялу не смущало молчание мужа. Она прижалась к нему, и он почувствовал вес ее груди на своей руке. Затем она скользнула вниз — к своему любимому месту на его мускулистом теле. Ощущение восторга едва не лишило его дыхания.
— Я тебе нравлюсь, муж? — спросила она.
Взглянув на нее — на самодовольное веселье глаз, на несовершенные контуры лица и тонкую полоску губ — Гасдрубал еще раз понял, что она действительно ему очень нравится. Больше, чем он был готов признать. Интересно, чувствовал ли кто-нибудь из других Баркидов такую слабость к женщине. Внутренний голос прошептал ему, что если он потеряет свою страстную супругу, это будет равносильно смерти.
Имилце не хотелось посылать Ганнибалу письмо, написанное чужой рукой, но она еще не научилась оформлять слова в такие красивые фразы, которые соответствовали бы ее чувствам. У нее не было другого выбора и поэтому ей приходилось говорить о своей любви вслух, наблюдая за тонкими пальцами молодого писца, воплощавшего ее мысли в ровные строки. Он старался не смотреть на нее и всегда держал голову в нескольких дюймах от пергамента. Она была благодарна ему за это. Имилце специально говорила медленно, чтобы юноша не переспрашивал ее.
Письмо начиналось так:
«Ганнибал, мой муж, любимый Ваалом и Имилце... Я тоскую и горжусь. Не знаю, где это письмо найдет тебя или от каких напастей ты будешь страдать в тот миг, когда станешь читать его. Я даже не знаю, дойдет ли оно до тебя, однако надеюсь на лучшее. До нас дошли новости, что ты нанес Риму серьезный урон, как и обещал нам ранее. Твои победы были встречены с великим воодушевлением, хотя не все в Карфагене желают тебе удачи. Я не буду перечислять в письме имена, но скажу, что рядом с каждым советником, воздающим тебе хвалу, находится другой, который ворчит и обвиняет Ганнибала в уничтожении нации. Я прежде не знала, что зависть может быть настолько черной, но жители Карфагена не перестают удивлять меня своими уникальными особенностями.
Твой родной город пленил меня красотой и роскошью. Ив то же время он кажется душным и замкнутым как могильный склеп — для меня, по крайней мере. Я не хочу, чтобы ты считал меня неблагодарной. Твои сестры и мать весьма добры ко мне. Но без тебя я здесь ничто. Никто, кроме Сапанибал , не видит меня по-твоему. Никто не принимает меня такой, какая я есть. Они достаточно добры. Однако я чувствую себя здесь, словно дорогое ожерелье, уложенное в коробку, ибо рядом нет того, для кого оно было создано. Ты все еще уверен, что я не могу приехать к тебе в Италию? Я бы с радостью отправилась в такое путешествие — особенно теперь, когда ты снискал славу победителя...»
— Ты успеваешь? — спросил она писца.
Тот кивнул, не поднимая головы. Закончив писать, он тихо прошептал:
— Снискал славу победителя.
Имилце взяла с подноса финик и проверила зубами его свежесть. Наблюдая за поведением местных женщин, она почти неосознанно переняла у них множество манер. По рекомендации своей юной родственницы, она носила карфагенскую одежду. Сами по себе наряды были красивыми, но ей не нравился эффект, который они создавали в комбинации с чувственной грацией африканских модниц. К примеру, Дидобал учитывала этот диссонанс и обращала его в преимущество — светло-красные и оранжевые тона в одежде, узоры на ткани еще больше подчеркивали ее темную кожу. Не удивительно, что карфагенские мужчины смотрели на нее с безмолвным восхищением. Впрочем, для Имилце мужские взгляды ничего не значили. После приезда в Карфаген она обитала в мире женщин и чувствовала себя в нем абсолютно незрелой. В присутствии свекрови она казалась себе девочкой в женской одежде — куклой, а не взрослой женщиной. О, как ей хотелось бы впиться пальцами в мускулистую спину супруга, направить в себя его член и еще раз понять, что он настоящий, что кто-то действительно ценит ее и что у них с мужем может быть одно общее будущее. Как жаль, что она не забеременела. .. Однако такие мысли не предназначались для ушей писца. Она бросила финик обратно на поднос и продолжила диктовать письмо.