«Хочу рассказать тебе о том, что тронуло меня до глубины души. Хотя я не знаю, как ты отнесешься к этому. Прошлым вечером я ужинала вместе с твоей младшей сестрой Софонисбой . Наверное, ты почти не помнишь ее. Ей уже тринадцать лет, но ее красота расцветает с каждым днем. У нее такие черные и большие глаза, обрамленные длинными ресницами, что иногда кажется, будто они овевают воздух волшебными опахалами и словно каждая ресница является пером в руках египетской танцовщицы. Для меня остается загадкой, как ей удается создавать подобное впечатление простым движением ресниц, но оно очень действенно. Меня даже пугает, какой ошеломляющей она может быть в своем еще детском великолепии. Взрослые мужчины, солдаты и отцы... и даже деды они едва не преклоняются перед Софонисбой. Те, что попроще, флиртуют с ней как с взрослой женщиной. Она еще девочка а волки уже воют по ночам.
Однако больше всего меня удивляет ее ум. У этой юной девушки всегда есть свое мнение. Она хорошо информирова на и охотно рассуждает на любую тему. Она знает подробности твоей кампании, и ей хотелось бы самой принимать в ней посильное участие. Недавно Софонисба посмотрела на меня и со всей серьезностью сказала: “Если бы я родилась мужчиной, то отомстила бы за все унижения, нанесенные нам Римом”. А затем она спросила: “Тебе не кажется, что наши женщины гораздо храбрее мужчин?”
Я ответила ей, что если она всегда будет поступать по-своему, то это будет правильно. Однако лесть ей не нравится. Она ищет чего-то большего в отношениях с людьми, хотя мне не хватает слов, чтобы объяснить. Я привела ей в пример Дидо-бал и бабушку — тех храбрых женщин, которые нашли в себе силы отправить мужей на войну и терпеливо ждать их возвращения. Мне не хотелось упоминать себя, но, прислушиваясь к своей речи, я почувствовала определенную гордость за то, кем стала во время твоего долгого отсутствия. Софонисба не спорила со мной, но явно опечалилась. Ей хотелось бы, чтобы у женщин был другой способ для демонстрации своей отваги. Она сказала мне: “Имилце, я не похожа на других девушек. Я не грежу детскими надеждами, а желаю однажды послужить Карфагену, чтобы еще раз прославить род Баркидов”.
Ты представляешь себе это? Но остальные люди считают ее девочкой, мечтающей выйти замуж за какого-нибудь чужеземного царевича...»
Продолжая диктовать письмо, Имилце села в плетеное откидное кресло, которое стояло в ее гостиной. Она еще не привыкла к нему. Несмотря на элегантную форму и крохотную подушку, сделанную из кожи зебры, кресло не давало комфорта. Если бы не ее статус гостьи, Имилце давно бы заменила его. Какое-то время она молча сидела, опираясь на идеально прямую спинку, вырезанную из красного дерева, и задумчиво прислушивалась к перу писца, скрипевшему по папирусу.
Она вспомнила о поклоннике Софонисбы и решила немного рассказать о Масиниссе. Имилце увидела его впервые несколько дней назад, когда он возвращался с охоты на льва — фактически это было его посвящением в общество карфагенской знати. Она и Софонисба стояли на городской стене у самых ворот и наблюдали за колесницами, гремевшими по дороге. Вечер ублажал приятной прохладой. Поверхность дороги потемнела после легкого дождя. Масинисса, будучи массилиотом, гордо отказался от колесницы. Он ехал в беспокойном рое всадников, но Софонисба без труда различала его в толпе.
— Вот он, — вскричала она. — Самый красивый из всех.
На самом деле он ничем не отличался от других юных воинов. Естественно, Имилце не стала говорить об этом. Впрочем, позже, к своему удивлению, она все же выделила его из толпы. Его одежда, довольно простая на вид, не бросалась в глаза, но когда он гарцевал на коне и смеялся над шутками товарищей, лицо Масиниссы сияло царственным величием, которое отделяло юношу от компаньонов. Он веселился в кругу друзей, однако, как сын монарха знал свое место среди них и чувствовал себя уверенно в этой роли. Вестовой принес сообщение, что юный царевич убил своего первого льва. Он убил его, находясь в седле и дразня зверя. Ему потребовалось только три копья. Он был таким юным, таким стройным и милым, что Имилце с сомнением отнеслась к словам гонца. Возможно, думала она, рассказ приукрасили, чтобы потешить гордость царевича. Как дочь вождя она прекрасно знала, что деяния слуг часто приписывались их хозяевам. Но, познакомившись ближе с Масиниссой, увидев его лицо, почтительную улыбку и манеру поведения, почувствовав спокойную уверенность царевича и скромность, с которой он принимал похвалу, она поверила истории.