Ганнон вновь посмотрел на него, попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось. Он просто смотрел в глаза Силена с безмолвной признательностью и вопросом. Грек не мог уйти от ответа.
— Не забывай, что однажды мы были в нескольких словах от того, чтобы стать любовниками, — тихо напомнил он.
Ганнон закрыл глаза, словно эта мысль причинила ему боль.
Воздух над Римом гудел от противоречивых мнений, включавших в себя негодование и гнев, всевозможные страсти, страх перед богами и пылкую надежду, что небеса вскоре улыбнутся их народу. На аллеях, в банях и на рынках римляне обсуждали ситуацию, в которой они оказались. Все знали, как ее исправить. И хотя решения радикально отличались друг от друга, тон дискуссий поменялся разительным образом. Шок от падения Требии превратился в далекое воепоминание. Отчаяние после бойни у Тразименского озера прошло, и люди уже забыли о непобедимости Ганнибала. Теперь население Рима пылало пожаром возмущения. Они потратили целый сезон под диктатурой Фабия. Их заставляли притворяться трусами, и они безропотно сносили унижение за унижением. Когда старику вдруг посчастливилось и африканцы попали в западню, он позволил им спокойно уйти, купившись на позорный и трусливый обман. Ситуацию нужно было менять на всех уровнях — решительно и быстро.
При возвращении в Рим диктатор получил холодный прием. Он шел по улицам, демонстрируя прекрасно отработанную невозмутимость. Его окружали верные люди. Он не показывал смущения и, казалось, нисколько не сожалел о своих странных действиях. Фабий сложил с себя диктаторские полномочия без единого извинения перед Сенатом. Такое безразличие к мнению народа еще больше обозлило граждан. Жена одного из сенаторов прозвала Фабия Медлителем. Горожане тут же одобрили это прозвище. Дети дразнили его на улицах. Их оскорбления редко бывали разумными — они выкрикивались на бегу, со страхом и смехом, с искажением слов. Но насмешки уличных мальчишек, не боявшихся даже помощников диктатора, откровенно вредили статусу Фабия. А что говорить об актере, который изображал его абсолютным и ничтожным слепцом? На сцене он жаловался публике, что его яички почему-то выпадают из мешочка, и к концу исполнения — под нараставший хохот толпы — актер падал на колени и шарил руками по земле, пытаясь найти потерянные штучки. Люди смеялись нарочито громко, потому что подобного веселья давно уже не было в городе и с его возвращением они надеялись на лучшее будущее. Выборы в Сенате вполне соответствовали их ожиданиям.
Первым, принимая тогу консула, украшенную бахромой, выступил Теренций Варрон. Он так упорно противился тактике уступок бывшего диктатора, что стал популярным политиком в городе. Облачившись в роскошные одежды и скрыв под ними массивное тело, он согнул руку в локте и показал собравшимся людям вздувшийся бицепс. Теренций знал, как вести себя на виду у толпы, и с грубой бравадой напоминал народу, что его отец когда-то был простым мясником. Он понимал, что горожане, богатые и бедные, ждут решительных действий. Война с Ганнибалом давно перестала быть вопросом чести, национальной гордости и даже мести за потерянные жизни. Люди начинали голодать. В городе почти не осталось запасов хлеба. Товары, прежде ходившие по всей стране, теперь не попадали в Рим. Италия, как объект их гегемонии, вышла из равновесия. Варрон обещал исправить это положение старым и верным методом легионеров — сражением в открытом поле. Как новоявленный консул он напомнил Сенату, что однажды уже смотрел в глаза Ганнибалу, когда несколько лет назад вел с ним переговоры в Новом Карфагене. Он поклялся, что их следующая встреча станет последним днем жизни проклятого африканца. Он в сей же час отправится в бой и покончит с затянувшейся войной.
Люди приняли его речь с ликованием. Тем не менее, будучи предусмотрительным народом, римляне избрали вторым консулом того, кто мог утихомирить страстность Теренция. Этим человеком оказался военный ветеран Эмилий Павел. Прежде он командовал войсками в Иллирии. Его род был полной противоположностью брутальному семейству мясников. Он дружил с братьями Сципионами и воевал под началом Фабия. Ходили слухи, что вечером перед своим избранием Эмилий ужинал в доме бывшего диктатора, выслушал советы старика и согласился с частью его доводов. Но даже если слухи были верными, ему хватило ума не признаваться в этом.
Назначив двух консулов для военного похода, Сенат решил поддержать их людскими ресурсами. В дополнение к четырем полевым легионам им собрали еще четыре. Численность каждого легиона была увеличена до пяти тысяч солдат. Кроме того, Рим потребовал от союзников предоставить дополнительные силы. Более сотни сенаторов заявили о своем желании провести грядущий год в войсках. Отправляясь на войну, люди чувствовали эйфорию и прилив энтузиазма. Они примыкали к армии, которой мир еще не видел — восемьдесят тысяч воинов, готовых сразиться за Рим. На них возлагалась судьба народа. При такой огромной силе им требовалось только соответствовать своему призванию, ибо, прежде всего, они были римлянами.