Все плыло перед ним как в тумане. Он почти не слышал ответов. Казалось, что внутри него сидело другое существо, которое заставляло молодого Сципиона шагать, совершать какие-то действия, двигаться и говорить слова. Настоящий же Публий пребывал в смятении. Кровавые образы сражения затемняли ему окружавший его мир. В гомоне людей он слышал голос отца и вспоминал его наставления о выполнении многочисленных обязанностей. Сама мысль об этих добрых и тихих мгновениях жизни терзала его больше, чем судороги онемевшего тела. Каким наивным юношей он был! Фактически, он ничего не знал до этого дня! И даже теперь он ничего не знал! Страшное озарение ударило Публия, словно молотом — признание собственного невежества и внуша ющая ужас возможность того, что мир не таков, каким он представлял его себе прежде. Похоже, он навсегда переступил порог своей простодушной юности.
Едва Сципион присел у костра, чтобы немного отдохнуть, его окликнули и сообщили новость, от которой он вышел из ступора. Лаэлий прибежал и, задыхаясь, прокричал:
— Они планируют покинуть страну...
— Кто?
— Юный Фабий Максим, Луций Бибул, Аппий Пульхер... Все трибуны, которых мне удалось найти. Они говорят о бегстве к морю в поисках убежища на островах...
Публий вскочил на ноги и жестом руки прервал его словоизлияния.
— Отведи меня к ним!
Офицеры собрались в городском зале, предназначенном для публичных обсуждений. Сципион вошел туда без определенного плана. Едва взглянув на лица римской знати, он увидел на них отпечаток поражения и стыд трусливых заговорщиков. Его рука по-прежнему сжимала искривленный меч, не влезавший в ножны. С поднятым клинком он протиснулся через толпу к центральной площадке, на которой выступал сын бывшего диктатора. Публий прервал его, окликнув по имени. Слова, которые затем излились из него, оформлялись не умом, а странной смесью спокойствия и ярости. Несмотря на поражение в бою и тысячи смертей, увиденных им в этот день, он чувствовал в себе нарастающую ясность. Унылые лица офицеров напомнили ему, что для спасения отчизны им требовалась уверенность в своей воинской чести. Она была краеугольным камнем в том фундаменте, на котором держался их мир.
— Фабий Максим! — сказал он. — Я служил под началом твоего отца и, в отличие от тех, кто оговаривал диктатора, у меня не было сомнений в мудрости его решений. Неужели ты думаешь, что он одобрил бы твое бегство на острова? И вы, офицеры! Неужели вы забыли о чести? Если это так, то Рим действительно умер сегодня. Тогда наша армия — это смердящий труп, и ваши слова — первая вонь разложения.
Юный Фабий начал оправдываться, но Публий резко взмахнул мечом и ударил его рукояткой в подбородок. Молодой мужчина упал, словно куль, без сознания.
— Клянусь вам, что я никому не позволю покинуть страну, — продолжил Публий. — И сам никогда не предам нашу родину! Это моя клятва Риму! Если я нарушу ее, пусть Юпитер подвергнет меня постыдной смерти. Пусть он опозорит мое семейство и отдаст наше имущество в алчные пасти врагов. Вот моя клятва! Кто повторит ее за мной? И кто среди вас хочет умереть от моего меча?
Он стоял в центре зала, окруженный толпой мятежных офицеров. Его клинок был поднят против их оружия. Но к нему присоединился Лаэлий. Его рука с побелевшими костяшками пальцев тоже сжимала рукоятку меча. И римская знать не посмела напасть на них. Офицеры стыдливо опустили глаза, а затем — один за другим — повторили клятву трибуна. И менно в этот момент Публий понял, что конец еще не наступил: ни для войны и ни для нации. Завтра снова встанет солнце, и война продолжится. Публий Сципион не погиб под Каннами! Вместо глупой смерти он встретил там величайший вызов жизни. Он должен столкнуться с Ганнибалом еще раз. И он верил, что они встретятся.
Наверное, Эрадна забыла бы о молодом карфагенском солдате, если бы не увидела его близ Канн — в гуще гниющего кладбища на открытом воздухе. Она, ее группа и другие банды мародеров встали до рассвета и встретили солнце на краю огромного поля. Обычно они копошились среди мертвых, едва начинало светать, но на этот раз люди были ошеломле ны ужасным зрелищем. Кровавая бойня превосходила своими размерами все прежде виденное ими. Глядя на бесчисленные кучи мертвых и переплетенных тел, мародеры не смели начать сбор трофеев. Стоны раненых наполняли воздух низкими и жуткими звуками. Даже самые безбожные обозники боялись входить в это скопище мертвецов, насильственно лишенных жизни. Те иные миры, к которым направлялись толпы убитых солдат, вряд ли могли вместить столько новых душ. Очевидно, что многим из них пришлось задержаться в долине у Канн, и они, обозленные собственной участью, представляли большую опасность для живых людей.