Крики и беготня служанок отвлекли Ганнибала и юного Гамилькара от воспоминаний и игр. Среди хора возгласов послышался резкий и настойчивый голос Имилце, в котором чувствовались гнев и тревога. Ганнибал встал, подхватил сына на руки и поднял его над головой. Малыш извивался в ладонях отца и пытался похлопать его по лицу, то ли балуясь, то ли требуя позвать к нему мать. Глаза ребенка были поразительно серыми. К цвету темных волос примешалась белизна Имилце. Однако нос, рот и крепкое телосложение принадле жали Баркидам. Безупречная гладкая кожа имела аромат, не похожий на другие запахи. В нем ощущалась чистота, столь редкая в этом мире. Нижние передние зубы стояли ровно и прямо, как крохотная фаланга из четырех отважных воинов. С губ ребенка стекала слюна и, собираясь на подбородке, покачивалась, вот-вот готовая упасть. Ганнибал быстро слизнул ее языком.
— Хвала богам, — прошептал он. — Ты сумма меня и всего нашего рода. Ты все, чем мог бы стать твой отец.
Он поставил мальчика на каменный пол и улыбнулся, когда малыш зашагал неровной походкой — сначала наобум, затем на звук материнского голоса, доносившегося из коридора. Наблюдая за ним, Ганнибал с любовью произнес:
— Наши жизни — это бесконечное страдание.
Проведя зиму в тренировочном лагере за стенами Нового Карфагена, Туссело имел достаточно времени, чтобы подытожить два завершенных периода жизни и обдумать новый зарождавшийся этап. Он, сколько помнил себя, был наездником — с самых ранних лет, почти с рождения. Его детство прошло в большой семье, в деревне среди детворы, где все говорили на одном языке, молились одним и тем же богам и жили по одинаковым обычаям. Он считал себя хозяином этого маленького мира и с нетерпеньем ожидал наступления зрелости.
Но однажды вечером он заснул свободным человеком — массилиотским нумидийцем и всадником, — а когда проснулся, изогнутое лезвие ливийского кинжала у его горла показало, что все это закончилось. Рассвет нашел юношу бредущим в цепях под плетьми работорговцев, которых не волновало, что их и его кровь почти не отличались друг от друга. Через неделю они добрались до берега. Там его купил римский капитан, и Туссело впервые оказался в открытом море. В ту пору он достиг возраста, когда его мысли начали по-доброму обращаться к девушкам племени. Однако в первый день, проведенный под парусом, его новый хозяин сделал эти мысли вечным наказанием. Быстрое движение ножом, и шанс для обретения бессмертия в своих сынах и потомках исчез. Туссело согнулся вдвое, схватился руками за пах, заплакал и завыл от невыносимой боли, изумленный смехом мужчин, которые кастрировали его. Вопреки желанию, юноша слушал их шутки о том, что теперь при случае он может представиться женщиной, но уже никогда не овладеет по-мужски другим человеком. То была абсолютно невообразимая перемена в его судьбе — настолько важная, что он отказывался верить в нее, хотя и извивался на палубе в луже крови. К несчастью, после этого он прожил много дней и понял, что нельзя недооценивать жестокость людей. В нее следовало верить без малейших сомнений, ибо она была более постоянной, чем милость любого божества.
Он провел в Риме двенадцать лет. Его трижды продавали новым хозяевам, пока он не попал к бродячему торговцу среднего достатка. За это время Туссело освоился с существованием, которое отверг бы годами раньше. Он привык к своему рабству, но не полностью. И именно поэтому он несколько раз дышал свободой, чтобы затем, однажды ночью неподалеку от Брундизия, обрести ее полностью. Туссело выкрал кошель, наполненный монетами, который пьяный мужчина по глупости оставил на мгновение в открытой ладони. Этих денег хватило, чтобы оплатить грабительскую цену за морское путешествие обратно в Африку.
В родном краю ничто не осталось прежним — ни по виду, который предстал ему, ни в нем для его бывших односельчан. Из его семьи никто не уцелел. Вместо богатой деревни, в которой он провел свое детство, Туссело увидел жалкое сборище лачуг, больше похожее на колонию прокаженных. В пе чали он сидел на северном холме и смотрел на травянистые равнины и редкие рощи, тянувшиеся к морю. Это была красивая страна. Она была несопоставима с миром его рабства. Она ранила душу, когда бы он ни думал о ней. Но Туссело не мог сопротивляться памяти, и каждая мысль о родине, проникая в ум, несла за собой тень горького понимания того, как рабство разрушило его личный мир. Он надеялся, что свобода, добытая с таким большим трудом, завершит какую-то часть его страданий. Однако этого не произошло. У него отняли все — действительно все, как он понял, глядя на страну, которая терзала его воспоминаниями и не сулила никакого утешения. Он стал изгнанником в собственной стране. Вот почему Туссело покинул ее и отправился служить Ганнибалу. Только это решение казалось ему правильным и вело его назад в Италию.