— Надеюсь, ты укажешь нам ее, — в конце концов произнес Магон. — Лично я не могу найти изъяна.
— Ия не могу, — ответил Ганнибал.
Он резко закашлял. Прочистив горло, командующий провел пальцами по губам, как будто смахивал боль.
— Если солдаты хорошо обучены, то эта формация непобедима. Фаланга похожа на бронированного ощетинившегося быка. Однако римлянам удалось создать существо с множеством глаз и рук. Возможно, мы не победим их в открытом бою, если только ход событий не будет благоприятен для нас. Хотя дисциплина может оказаться не только достоинством, но и недостатком. Римляне всегда действуют так, как их учили — при любых обстоятельствах, которые они встречают или ожидают. Поэтому мы должны предложить им нечто неожиданное. Нам нужно заставить их сражаться на наших условиях. От нас потребуется разумная хитрость и непредсказуемость .
Бомилькар выждал паузу и обратился к командиру:
— Такой разговор имел смысл прошлой зимой в Новом Карфагене. Но что толку болтать об этом сейчас? Как мы можем предсказывать маневры врага, с которым еще не сражались? Объясни мне, зачем все эти пересуды?
Бостар смущенно посмотрел на Ганнибала, затем на Бомилькара . Его лицо было обморожено больше, чем у остальных. Кончик носа и щеки все еще сочились лимфой и гноем. Синхал приготовил ему особую мазь для лица. Но вряд ли египтянин знал, как лечить обмороженную кожу.
— А ты что предлагаешь? — спросил он.
— Идти на Рим, — ответил Бомилькар. — Он к югу от нас, и там тепло. Разве мы пришли сюда не ради Рима? Я никогда не видел, чтобы наш Ганнибал колебался. И мне не хотелось бы увидеть это сейчас.
Командир повернулся к раненому генералу и бросил на него опасный взгляд, который еще не был гневным, но легко мог стать таковым. Он недавно подстриг бороду, поэтому каждый заметил, как раздраженно поджались его губы.
— Я обдумаю твои слова, — сказал он. — Теперь прошу всех оставить меня! Вы знаете, в какой ситуации мы оказались, поэтому оценивайте ее самостоятельно. Идите и займитесь своими делами.
Оставшись один в задымленном помещении, командир сел на стул и подтянул к себе походный стол. Конечно, Бомилькар был прав — по крайне мере, им следовало форсировать компанию до наступления зимы. Их нынешнее положение мало чем отличалось от того, что он прогнозировал в тепле Нового Карфагена. Ганнибал знал, что не все пройдет так гладко, как мечтали многие люди — даже без учета смертельной пошлины, которую они заплатили на горных перевалах. Но в глубине души он лелеял детские мечты о великой и быстрой победе. Он верил — причем, даже сейчас, — что римляне, потерпев несколько крупных поражений, предложат ему мирный договор. В последние годы они награбили столько богатств, что было бы глупо потерять их в бескомпромиссной войне.
Ганнибал поднял перо и обмакнул его в чернила, затем перебрал стопку листов, оставленную Силеном, и отыскал в ней чистый пергамент. Он не имел понятия, о чем будет писать. В нем жила надежда, что первая пара строк принесет ему вдохновение и что давление пера на папирус поможет оформить мысли. Но когда его рука легла на лист, слишком большая для пера и неловкая в начальных движениях, он написал совсем иное.
«Любимая Имилце».
Взглянув на слова, он попытался вникнуть в них и вспомнить образ, стоявший за ними.
«Мне доставляет удовольствие писать твое имя и тихо шептать его губами. Здесь, в походной палатке, в холодной Галлии, оно как откровение. Когда я вспоминаю, что ты живешь в этом мире...»
Он остановился, поскольку поток сентиментальных слов вдруг начал сминать его волю. Напор чувств был почти неодолимым. Ему хотелось облегчить свою душу, открыться ей, как той единственной женщине, которая представляла собой огромную часть его жизни и в то же время была отдалена от повседневной и утомительной работы. Однако он не мог потакать такому желанию — по многим причинам. И, главное, он не мог позволить мягким мыслям подтачивать его военный ум. Поэтому, вопреки всем порывам души, Ганнибал написал ей другую правду.
«.. .Я напомню тебе, почему начал эту кампанию. Я воин с ног до головы, но мне не нравится быть разлученным с тобой. Победы не влекут меня так сильно, чтобы я забыл о более нежных сторонах нашей жизни. Поверь мне, даже Ганнибал тоскует о любви...»
Он прижал руку ко рту, кашлянул и проверил ладонь. На ней ничего не осталось. Взглянув на написанные строки, Ганнибал нахмурился. «Тоскует о любви»? Перо нерешительно повисло над пергаментом. Ему захотелось зачеркнуть последние строки, заменить их значение на другое. Глупо писать жене любовное письмо. Но не писать его он тоже не мог. Это казалось сродни богохульству. Правдивые на вид слова несли в себе обман. Ему не удавалось сложить их друг с другом. Подумав немного, он решил рассказать ей о ходе кампании. Он мог бы написать, что они прошли через горы без потерь, однако такая фальшь коробила его мужскую гордость. Ему хотелось бы похвастать военными победами, но они еще не совершили ничего серьезного. Перечисление дистанций, потерь солдат и припасов, банальные фразы о верности и доблести — все это звучало бы для нее как невразумительный лепет мужчины, еще одна кошмарная история бессмысленных страданий. В крикливой роскоши Карфагена такие признания не нашли бы отклика. Он не мог подобрать выражения, чтобы вкратце описать войну. И ему не хотелось загружать ее ум военными проблемами. Ганнибал выбрал новую линию мыслей.