Сотрудник многотиражки томился. Что ему далась эта плита? Ничего интересного, а он стоит и стоит… И вообще какой-то… не такой. Молчит, ничего не записывает. Ни фамилий, ни показателей… Даже ни разу самописки не вынул. Только головой кивает. Что он все-таки написал? Надо забежать в библиотеку, спросить, а то неудобно может получиться… Что писатель — безусловный факт: он сам тогда, у редактора, посмотрел членский билет, даже перелистнул — взносы за пятьдесят второй год уплачены. Пусть не очень известный, все-таки случай упускать нельзя… Домой пригласить? Не пойдет, наверно. Да и дома не ахти. В сад — далеко. Лучше всего — в пельменную. От Дома приезжих близко, и вообще… Что он любит — водку или коньяк? Прошлогодний художник, тот коньяк глушил…
— Слушай, друг, — сказал писатель, — а можно мне?.. Дай-ка я попробую тоже. Пустяковину какую-нибудь… Да нет, ты не бойся, не испорчу — я когда-то этим делом занимался.
Алексей, поколебавшись, достал из ящика инструменты сменщика, кернер дал свой, запасной.
— Вот, если хотите.
Это была действительно пустяковина — уже окрашенная поковка ползунка какого-то приспособления, весом не больше килограмма. Сейчас нужно только наметить срезы боковых граней. Минут на пять работы. Но как ее, черта, укрепить? Писатель растерянно оглянулся. Алексей протянул ему струбцину и кивнул на пустотелый опорный квадрат:
— Зажмите.
Срам! Азы забыл. Конечно, прижать к квадрату струбциной, дальше уже ерунда. Черт, какой тугой барашек… Так, циркулем наметим осевую, теперь отложим радиусом толщину. Ага, здесь выступ, на десять миллиметров в одну сторону больше. Теперь можно снять и прокернить. Только бы по пальцу не стукнуть… Плохо, молоток не по руке. Вот когда свой пригодился бы! Не тяжелый, а прибоистый, и рукоятка превосходная — из вяза, отполированная рукой и временем… Так и ездит со мной повсюду. И в войну, и в эвакуацию. Из города в город, из квартиры в квартиру. И не нужен, а выбросить рука не поднимается. Память. Сентименты… Кажется, все? Да, а несколько кернов с линии съехало. Срам… И возился, наверно, полчаса. Вот тебе и пять минут…
Он протянул поковку Алексею, достал платок и вытер с лица пот внезапного волнения.
— Ну как?
— Ничего.
— Бывает хуже?
— Бывает, — улыбнулся Алексей, и писатель тоже стесненно улыбнулся.
— И на том спасибо!
— Пойдемте дальше? — спросил желтоглазый.
Писатель вздохнул и покорно пошел, хотя уходить не хотелось. В главном пролете он оглянулся.
— Красивый парень, — сказал он.
Спутник его тоже оглянулся на склоненную над плитой фигуру.
— Ничего особенного, по-моему.
— Это вы не пригляделись. Рот! Широкий, твердый. Настоящий мужской. И глаза. Серьезные глаза. Сердитые…
Сотрудник газеты пожал одним плечом, писатель неприязненно покосился на него. Ты-то хорош, гусь желтоглазый. Небось себя красавцем считаешь. Ишь поджал губы бантиком…
Возле фрезерного снова остановились.
— Вот этот, мне представляется, интереснее! — перекрывая шум, прокричал желтоглазый. — Передовик, — и показал на стоящий на инструментальном ящике фанерный вымпел, покрашенный красной краской.
Стоявший у станка коренастый парень с толстыми губами и густыми черными бровями оглянулся на них.
— Привет, Гущин! — прокричал еще громче газетчик. — Как жизнь? Как норма?
Широко улыбаясь, фрезеровщик поднял кверху два растопыренных пальца.
— Скоростник? — спросил писатель.
— Не то чтобы… Но — имеет шанс. Видите — двести процентов.
Писатель, улыбаясь, покивал. Улыбался он не успехам толстогубого фрезеровщика, а воспоминанию о только что пережитом волнении, когда вдруг оробел перед молодым разметчиком, словно они обменялись возрастами и он снова почувствовал себя мальчишкой, учеником. Как он, стервец, снисходительно процедил свое «ничего»!.. Доблести большой, конечно, не обнаружилось.
Выйдя из цеха, писатель решительно остановился.
— Я думаю, на сегодня хватит, у меня еще дела в городе. Большое вам спасибо, товарищ Малов…
— Алов, — поправил желтоглазый.
— Простите… — Вот черт, все-таки спутал! — Редкая у вас фамилия.
— Это псевдо́ним. Фамилия моя Слимак.
— Зачем же вам в многотиражке псевдони́м? Все равно вас тут все знают.
— Это же принято, — сказал Алов. — У вас ведь тоже есть?