Русскую фамилию Того произнес почти правильно, не исказив буквы – он считал, что всегда следует уважать врага даже оставаясь наедине с собою. А к такому противнику как русский адмирал нужно было относится крайне серьезно – тот, кто смог провести огромную эскадру через многие тысячи миль пути достоин почтения.
– Так самого Зиновия Петровича позавчера апоплексический удар разбил утром, его на госпитальное судно перевели, все видели, как носилки с адмиралом с броненосца по трапу спускали. Говорят, что уже богу душу отдал – умер в одночасье. Командование над нашей эскадрой принял младший флагман контр-адмирал Фелькерзам, хотя разговоры шли, что он тяжко болен и лежит при смерти.
Мичман сделал паузу, жадно глотая воздух, потом очумелыми глазами, в которых плескалось легкое безумие, посмотрел на японского адмирала, коротко, но зло хохотнул, и негромким, прерывистым и хрипловатым голосом добавил.
– Я с приятелем с «Осляби» говорил – мы позавчера дерево все с броненосца на транспорт «Герман Лерхе» сгружали, мы свое, они свое, поочередно – обшивку, палубный настил, шлюпки, даже пианино вынесли. Дмитрий Густавович, остзейская его душа, приказал все убрать – мол, пожары от вашей шимозы будут большие, обстрел вестись будет исключительно фугасами. И ведь прав оказался, хотя мы на него злобствовали – как в воду глядел – сгорели бы на хрен, если бы от деревяшек за сутки до боя заблаговременно не избавились. И маневр этот вашего превосходительства безумный не зря отработали – ведь вы в него и попались!
Мичман говорил сбивающимся голосом, а Того слушал его с неослабевающим интересом – такого поворота событий Хэйхатиро никак не ожидал. Весь день он думал, что сражается с живым человеком, что оказался мертвецом, а на самом деле бился с мертвецом.
Именно с мертвецом – только перед смертью человек может получить дар предвидения. А как иначе этот русский адмирал мог узнать о маневре за двое суток до того, как само это решение пришло в голову Хэйхатиро за четверть часа до его проведения?!
А мичман продолжил говорить дальше, причем нес такое, во что поверить было нельзя – этот русский адмирал, вернее, вселившийся в него демон, заранее все предвидел, ибо простому человеку из плоти и крови так точно предвосхищать события попросту не дано свыше. То по силам только дьявольскому духу…
Или величайшему бойцу, про которых слагают легенды!
– Мы маневр отрабатывали долго – адмирал приказал бить по третьему в колонне броненосцу. Сказали, что на «Фудзи» броневые колпаки над барбетами тонкие, и если в него попасть, то внутри снарядов полно и они взорвутся – ваша шимоза чувствительна к детонации. Били втроем – наш «Апраксин» часто, у «Наварина» пушки старые, он на наш третий залп мог стрелять только, так что всплески не мешали. И «Нахимов» своими шестью восьмидюймовыми пушками постоянно стрелял – нам он не мешал пристреливаться. И когда на «Фудзи» рвануло, мы все оху…
Мичман сбился с английского языка, перешел на русский, бросив несколько непонятных слов, в которых сквозило безмерное удивление. Того чувствовал, что данные слова подходят и к его внутреннему состоянию – он также впал в шок от потрясения таким предвидением.
– А броненосцы Небогатова должны были выбить идущую предпоследней в колонне адмирала Камимуры «Асаму» – они во время рывка должны были подойти к ней как можно ближе. И ведь подошли, и били в упор! На учениях я над этим смеялся, но ведь в действительности так и произошло, ваше превосходительство?!
Вопрос завис в тишине – ответа на него не требовалось, Хэйхатиро и так был сильно удивлен, хотя держал на лице маску невозмутимости. Только спросил, пользуясь моментом – русский офицер явно пребывал в состоянии душевного волнения и мог случайно выболтать то, что крайне заинтересовало японского адмирала.
– А почему на ваших кораблях мы за весь бой, кроме его начала, не видели флаги командующих отрядами?!
– Приказано не поднимать, дабы корабли эти не служили целью для вашей артиллерии. А вначале вздымали на головных, где адмиралы не находились, дабы отвлечь на них ваш огонь…
Мичман осекся, зажал рот ладонью, глаза стали принимать осмысленное выражение. Лицо побледнело – молодой парень насупился, только сейчас осознав, что проболтался врагу, в которого стрелял из своей башни. Можно было прибегнуть к помощи Накаты, и заставить говорить офицера иными средствами убеждения. Но зачем, если и так многое стало ясно, и в тумане незнания приобрело осязаемые черты.
Того посмотрел на своего лейтенанта, потом перевел взгляд на мичмана и тихо сказал на английском языке: