«Ну да, сейчас!- думал про себя Ипатов. – Мы не графы, денег нам от папаши не припасено. Так я и выложу за просто так этот полтинник. Ноги, слава Богу, меня сами носят и денег не просят».
Подойдя к крыльцу, он с удивлением увидел дверь распахнутой, а в коридоре навалено множество дорожной поклажи. Там были даже две круглые цветные коробки, в каких дамы сохраняют свои шляпы.
«Никак долгожданный родственник пожаловал, – подумал Александр Прохорович. – Что это у монаха столько мирского скарба или он не один приехал?».
Вдруг со второго этажа кубарем скатился друг сердешный – Канделябров. Лица на нём не было. Не видя ничего перед собой, с побагровевшей лысиной, он пролетел мимо своего молодого товарища и скрылся в комнатах, хлопнув дверью.
Ипатов опешил. Что-то было не так. На цыпочках, еле дыша, он поднялся наверх, где прямо у лестницы ему было отгорожено «присутственное место» в виде письменного стола и этажерки с бумагами. Сидя тише мыши, он прислушивался к голосам в кабинете начальника. Хозяин разговаривал с какой-то дамой.
«Это кто ж такая? – недоумевал Ипатов.
Любопытство скоро разрешилось. Дверь открылась и на пороге появилась женщина. Женщина – слабо сказано. Вьющиеся пышные пепельные волосы, выразительные голубые глаза под тёмными дугами бровей, улыбчивый белозубый рот с пухлыми капризными губами – видение Александровых снов во плоти стояло перед ним. На молодого человека повеяло ароматом цветов и речной свежести. Александр Прохорович дрогнул в коленках.
- А это кто у вас? – спросило видение.
Собакин представил своего нового помощника по всей форме и скороговоркой добавил:
- А это моя… хорошая знакомая - Варвара Петровна Кашина. Очень кстати вы вернулись, Александр Прохорович, прошу вас с нами отобедать.
Начальник был явно обескуражен, но бодрился.
«Это та самая пассия начальника, о которой так убивался Канделябров, – вспомнил Ипатов, спускаясь в столовую. – Где он таких находит, интересно знать? С другой стороны, у Брюса абы какой и быть не может – сам туз!».
В столовой, с похоронным видом, прислуживал «эконом». За едой говорила в основном гостья. Собакин лишь изредка вставлял незначительные реплики. Ипатов, понятное дело, совсем молчал. Канделябров тоже помалкивал, но при этом грозно сверкал глазами, метал огненные стрелы в сторону госпожи Кашиной, сопел и громыхал посудой. Дама ничего не желала замечать, была довольна собой и окружающим миром. Она с удовольствием уплетала чёрную икру на жареных булочках, пила шампанское и, теребя Вильяма Яковлевича за рукав, нежно ворковала с ним, нисколько не смущаясь посторонних.
- Представьте, Вилли, я ночи не спала, всё думала, как бы мне упорхнуть из дома и побыть нам вместе несколько дней, как тогда, помните, на масленице? Всё думала и думала, как мне обрадовать своего котика.
У Александра Прохоровича вспотели руки. Канделябров, стоя за спиной женщины, метнул такой уничтожающий взгляд в сторону Собакина, что любой другой умер бы на месте, но не таков был потомок графа Брюса – он и глазом не моргнул.
- Простите, что перебиваю вас, my darling . Спиридон, спасибо, можешь идти, если понадобится – я тебя позову. Я весь внимание, Barbie …
Ипатов боялся смотреть на Канделяброва. Тот ушёл в кухню, как Командор из «Дон Жуана», - железной поступью, не проронив ни слова.
А Варвара Петровна, разомлев от шампанского, которое, кстати сказать, никто кроме неё не пил, продолжала ангельским голоском:
- И наконец, я придумала, что мне, якобы, надо исполнить свой христианский долг и данный Богу обет - съездить помолиться в Троице-Сергиеву лавру. Алексей Александрович сразу закудахтал: «Какой такой обет, почему?». А я ему напомнила, что прошлой зимой у него был сильный бронхит и врачи опасались за его здоровье. Вот, говорю, я и дала обет съездить в лавру ради твоего выздоровления. Ты, спрашиваю, сейчас здоров? «Да», - отвечает. Ну вот, видишь, я тебя на ноги подняла, теперь надо исполнить свой долг, а то, не ровён час, опять захвораешь. Муж действительно, чуть что – простужается. Всё из-за этих своих инспекционных поездок. Он, конечно, бросился меня благодарить, спасительницей назвал и отпустил. Вы мною довольны?
Собакин расхохотался.
- Забавно. Это приятная неожиданность, Варвара Петровна, что вы нашли возможность погостить у меня. Значит, теперь вы будете у нас молиться?
В кухне с жутким грохотом что-то упало. Ипатов опрометью бросился на шум. На полу лежал вдребезги расколоченный столовый сервиз, между прочим, гордость Канделяброва, из какого-то севрского фарфора. Невозмутимый Бекон жадно лизал с пола остатки чёрной икры. Спиридон бессмысленными глазами смотрел на чавкающего кота и всё повторял:
- Наказал Бог вавилонской блудницей за наши грехи.
Из оцепенения его вывел вошедший Собакин. Хлопнув старого друга по спине, он сказал:
- Не дрейфь, Кондратьич, сдюжим. Мы с тобой и не в таких переделках бывали.
- Увольте. Я уйду, куда глаза глядят пока они тут, а заместо себя найду кого-нибудь за домом приглядывать.
-Вот ещё выдумал! Куда же ты денешься? – возмутился Собакин.
- А хоть в Новый Иерусалим съезжу - давно хотел.
- Оставайся, у нас здесь теперь будет тоже лавра.
- Какая такая лавра? – не понял юмора Канделябров.
- Для всех, госпожа Кашина поехала в лавру, – со смешком объяснил ему Брюс.
Спиридон в сердцах плюнул.
- Нашли над чем смеяться! Бога не боитесь! – крикнул он. – Помяните моё слово: этакое кощунство не только ей, но и вам с рук не сойдёт.
- Тихо, Спиридон, не ори и не проповедуй – дама услышит, – железным голосом, без улыбки проговорил Собакин и вышел из кухни.
Ипатов, не поднимая глаз на бунтующего Кондратьича, поплёлся за начальником.
- И сколько времени вы сможете радовать меня своим присутствием? – обратился Вильям Яковлевич к даме, когда с помощником вернулся в столовую.
- Дней пять-шесть свободно, – ответила красавица и, капризно надув губки, приказала: – Сегодня же отвезите меня куда-нибудь повеселиться.
- Как прикажите, моя прелесть, если конечно, не боитесь, что Алексей Александрович узнает об этом или ему расскажут ваши знакомые.
- Он большой домосед и, когда меня нет, никого не принимает. А когда я вернусь домой – пусть говорят. Скажу, что они всё перепутали и видели меня не сейчас, а на прошлой неделе с моим кузеном. Да мало ли что, можно нафантазировать. Его друзья такие же старые олухи, как он сам!
Александр Прохорович сидел красный, как рак. Он был в очередной раз потрясён женским коварством и столь откровенными высказываниями приличной дамы. А ещё эти: «Вилли», «котик»! Сердце Ипатова разрывалось между преклонением перед ухарской молодцеватостью начальника и душевным согласием с Канделябровым. Собакин, наблюдая мучения Кондратьича и, видя замешательство молодого помощника, счёл благоразумным поскорее увезти Варвару Петровну на прогулку.
Перед уходом он зашёл в кухню и дружески сказал своему верному слуге:
- Спиридон, потерпи недельку. Куда я без тебя? Совесть у тебя есть? Не оставишь же ты меня одного на целую неделю!
- Сил моих нет на это смотреть. Да ещё и мальчишку вконец испортите. Не полезно ему такое видеть. Мало вам Урусовой? – тихо сказал Канделябров, не поворачиваясь лицом к Собакину и делая вид, что поглощён кухонной работой.
- Ну, знаешь! Нравственность должна лежать в характере человека. Если этого нет… Недаром один из самых патриархальных писателей, небезызвестный тебе Оливер Голдсмит говорил, что «добродетель, которая требует постоянной охраны, едва ли заслуживает часового».
- Одно дело, когда молодой, духовно неокрепший организм, спотыкается по неопытности, а другое дело, когда человек многоопытный толкает такого сосунка, как наш Ипатов, в бездну греха, – не поворачиваясь, парировал Канделябров.
- Помилуй, Спиридон, в какую такую «бездну»? Ты бредишь. Он что, девица? Ему пора мужчиной становиться и опыта набираться, а ты его женщиной пугаешь, как малыша букой.
- Хорошего он опыта наберётся, глядя на вашу… Варвару Петровну, – обнаглел Канделябров.
У Собакина не дрогнул ни один мускул на лице, а только чуть сощурились и потемнели глаза.