— Puis-je vous aider? /Могу я вам помочь?/ — нерешительно начинает Лесенька, а потом фигура капюшон снимает:
— Можешь, если поприветствуешь старого друга.
И Лесенька вдруг улыбается, уголки размазанных губ так растягивая, что гротескно в тусклом красном свете, бьющем ей в спину, и к фигуре срывается, и бросается на шею вроде, как к родной, и едва не целует дрожащие тени на щеках.
— Эля, боже, Элечка, ты пришла! — и ночь сразу не чёрная, а в сепию тянется, и звёзды горят совсем близко — преют в наворачивающихся слезах.
— Молю тебя, тише, — на ухо фигура — Элечка! — шепчет, пальцами тонкими по открытой коже проезжаясь, и за предплечья держит крепко. — Не много в городе Эль, Леся, я не хочу проблем. Пожалуйста. Меня вообще не должно здесь быть.
— Элечка, — всё ещё неверяще шепчет Лесенька, и глазками своими хлопает, в которых слёзы, в которых ещё отпечаток горячей лампы и чего-то старого, снежного. — Ты же говорила, что ни в жизни, и тут даже земля гноем дышит! Говорила, что скорее ноги сломаешь…
— Я просто пришла к тебе. Не разводи драму, — на самом деле, Эля тоже призрачно улыбается, совсем тенью под искусанными губами, — мы не виделись месяц и я за тебя переживала. Ты не пришла на выступление, а я знаю, где тебя найти, если…
— Ты пришла ко мне. В такое время, — зачарованно выдыхает Лесенька, и Эля не выдерживает, шумно прижимая её к груди — чтобы замолчала, да и вообще. Хочется.
А в известный всем район ночью никому не хочется, страшно потому что, стыдно.
Они сворачивают в косой переулок, лишённый любого клочка света, и Лесенька отлепляется осторожно, к стене полуображенной спиной прижимаясь — шифон скользит, шифон воздушно сползает по плечам узким, что и не заметишь. Лесенька ловит его у самой земли и сейчас в руках мнёт нервно почему-то.
— Ты прости, что я пропустила. Ну, балет. Денег сейчас не то, чтобы много.
— Ничего, — Эля пальцами упрямыми тянется в карман плаща и вытряхивает на отсутствующий свет несколько мятых самокруток и спички. — Когда я стану примой, ты будешь ходить на мои выступления каждую неделю. Точно.
Лесенька улыбается, и этого не видно — но ощущается — пока Эля не чиркает серой, поджигая табак. Секундой её лицо становится острым, несчастным в чём-то, а потом пропадает.
— А что, прям совсем плохо? — мимо быстрых затяжек спрашивает Эля, и голос у нее — стыдливый.
Потому что помочь не может; самой плохо, да так, что даже эти три самокрутки — седые кони, несущие на тот свет — у их пианиста выпрошены, да так, что губы всё ещё болят от грубых поцелуев. Только поцелуев — Эля очень красивая, но не глупая.
И Лесенька тянет:
— Да нет. Ничего страшного. Как тут говорят… Plus vous avez d'argent, plus vous vous inquiétez. /Больше денег — больше проблем./
— Amour peut beaucoup, argent peut tout. /Любовь может многое, деньги могут всё./
— Ты такая жестокая.
Когда Лесенька смеётся своим грустным, горьким ртом — где-то мимо проходит мужчина — далеко «мимо», за квартал — и трепещет сизыми крыльями птица. Незаметно, невидимо почти роняет пару перьев и взмывает в безоблачную ночь, сбивая листья с дерева.
Куда она летит — не важно, потому что никто не спросит. Потому что это просто птица; сегодня здесь, завтра там.
Эля рассказывает Лесеньке о сцене и том, как замирает сердце под звук аплодисментов, и Лесенька не говорит ей, что знает об этом. Хуже, чем хотела бы.
А ещё Эля рассказывает о Морисе — темноглазом пианисте в их театральном оркестре. Она называет это «удачной встречей», «милым выбором».
— Bouche baisée ne perd pas sa fraîcheur /От поцелуев уста не блекнут/, — говорит с доброй усмешкой Лесенька, и Эля с какой-то внутренней обидой бьёт её по плечу. — Да ладно, я же хочу, чтобы ты была счастлива.
Это потому, что Эля молчит о его грубых, очень грубых губах, и руках не культурных совсем — точно.
Его бы красоту — да в красивое русло.
Однажды — проходит минута или много лет, а птица не возвращается на ветку с облетевшими листьями, почти переламывая бессердечным клювом какую-нибудь оливковую ветвь — Эля спрашивает:
— Ты получаешь письма? Просто мама говорит, что тётя Люба письма всё строчит-строчит, а ответа нет. Может, они не доходят? Если это из-за района, то я могу попросить, чтобы она писала ко мне…
— Не нужно, — и голос у Лесеньки вдруг опускается, и слезливым таким делается, что грустно.
— Ты…?
— Мне нечего ей ответить. Может, однажды она просто перестанет писать?
Больше они не говорят об этом — стыдно как-то. Что-то в этом личное, своё совсем — ближе, чем подруга-гимназистка и общие мечты о звёздной Франции.
Притворись мёртвым и хищник тебя не тронет.