Нахмурив брови, он запустил руку в волосы. Девчонка может восседать на своем неподвижном коне, пока солнце не замерзнет. Он не собирается оборачиваться. Хотя, в этом не было никакой необходимости.
Ее образ уже служил украшением его души.
И это только ухудшало ситуацию.
Был бы он человеком из плоти и крови, тогда может быть она стала бы женщиной, которая сумела бы исцелить его раны, нанесенные ее предками. И как он подозревал, она могла бы излечить еще кое-что неотложное. Он видел достаточно, чтобы знать – она создана для страсти.
Его страсти.
С тех пор, как он увидел ее в своей кровати, когда на ней не было ничего, кроме двух крошечных лоскутков черного кружева, он испытывал бешеную потребность, такую лютую, что она изводила его.
Еще больше его беспокоила ее привязанность к несговорчивому мажордому. Не так, как он негодовал на двух переростков из конюшни, а потому, что старый дворецкий с узловатыми коленями напомнил ему о собственном отце.
Великий воин в свое время, согбенный и с помутневшим рассудком годы спустя, он принял Алекса с широко раскрытыми объятиями, и всегда обходился с ним с той же любовью, какую проявлял к своим законнорожденным сыновьям.
Иногда, даже с большею.
Его глупые глаза снова жгло, он сделал глубокий выдох и уставился на море.
– Она – Макдугалл, – прорычал он, настроение омрачилось.
Вероятно, она заколола бы его во сне его собственным кинжалом, если бы он когда-нибудь рискнул лечь с ней в кровать.
На ходу он отстегнул от ремня плоскую фляжку и сделал большой глоток. Огненный ышке-бяха.[27] Чистый спиртной напиток Хайленда гарантированно изгонял болезненные воспоминания и любое опасное смягчение в отношении Мары Макдугалл.
Не важно, испытывает ли она нежные чувства к седому старику или нет.
О текущей в ее венах подлой крови можно сказать столько, что самые плодовитые барды будут заняты целую вечность.
Не смотря на это, он еще раз глотнул ышке-бяха, и изменил направление.
Как он и подозревал, она все еще сидела на упрямой кобыле. Ее руки так крепко сжимали узду, что побелели костяшки пальцев. Это говорило о том, что она упряма также, как и лошадь, которой она не умела править. На щеках пылал румянец разочарования, а может, гнева.
Особо привлекали внимание изумительные вещи, которые холод раннего утра проделал с кончиками ее грудей.
Алекс проглотил слюну. Черт, у этой девчонки такие соблазнительные соски!
Как жаль, что это не он заставил их заостриться подобным провокационным способом. Более того, хотелось сорвать с нее прилипший к ее телу черный топ и зарыться лицом в обилие ее мягких грудей, упиться колдовским ароматом гладкой шелковой кожи, на которой пировали его глаза, и которой он еще не касался.
Этот недостаток он намеревался исправить.
Уголки его рта дернулись в подобие нечестивой улыбки, и он зашагал вперед. Он не мог оставаться в стороне, позволяя ей все утро бороться с потомком Язычника.
К тому моменту, когда он призвал энергию, чтобы материализоваться, ему уже нравилась эта мысль.
В конце концов, помощь – это все, что он мог сделать. Для рыцаря Шотландского королевства делом чести было спасти девицу в беде.
Это не имело никакого отношения к тому, что ей на помощь могли прийти высокие, крепкие лакеи из конюшни, если он не сделал бы этого сам.
Ничего общего с этим.
Глава 8
Мара вцепилась в уздечку и медленно выдохнула. Выпрямив спину, она изо всех сил старалась сделать вид, что ей не страшно. Что она невозмутима, спокойна и собранна. Способна все контролировать. Но делать вид, что ты полна собственного достоинства оказалось сложно, когда по твоей спине вверх и вниз ползают мурашки озноба из-за арктического холода. Тем более, когда некоторые из них дразнят соски, пробегая через них.
Почти щипая.
Нет, лаская.
И такими восхитительно-возбуждающими способами, что это заставляло ее дрожать. Неспешно растущее удовольствие слегка ошеломило ее.
Так что она призвала всю свою браваду выходца с Уан Керн и подняла подбородок навстречу ветру, бросая ему вызов и стараясь игнорировать чувство приятного возбуждения, притворяясь, что ужасающе холодный воздух, кружившийся совсем рядом с ней, не отличался от порывов морского ветра, долетавшего с утесов.
Но он отличался, и когда ее несчастная кобыла прекратила с чавканьем жевать траву и, дрожа, встала на дыбы, она признала то, что осознавала все это время.
Она больше не одна.
Быстрый взгляд в сторону подтвердил это.