А ночами ей было еще хуже. Бессонные и одинокие ночи, и каждая из них оказывалась нескончаемо долгой. Эти холодные и темные часы, наполненные мукой, которую нельзя описать словами. Она никак не могла поверить, что он ушел.
Даже сейчас она обняла себя руками и бросила взгляд на камин, надеясь заметить его. Может быть, на фоне света от пламени появится силуэт высокой, широкоплечей фигуры. Даже слабые очертания могли бы ее взволновать. Так же, как и возникшие вдруг колебания воздуха или слабый след его запаха.
Или его смеха. Шаловливое прикосновение ветерка к ее соскам, сказанное шепотом на ушко слово.
Все, что угодно.
Пока это будет доказывать, что он все еще здесь и продолжает существовать, даже если не может появиться перед ней.
Но не было ничего, и растущий, обжигающий жар, колющий изнутри ее веки, становился слишком сильным, чтобы его игнорировала даже Макдугалл.
Всего лишь Макдугалл, которой ничего не светит.
Так что она вышагивала по комнате, ничуть не удивленная тем, что та утратила свой блеск. Весь ее мир потерял свой блеск, так почему бы и библиотеке Рэйвенскрэйга из теплой, светлой и уютной не превратиться в холодную, тоскливую и пустую? Больше не чувствуется запахов кожи, чернил и старины, а смердит лишь душевными страданиями.
Вот что сделала с ней потеря ее горца.
Она становится придурковатой.
Но, по крайней мере, она очень занята, чтобы концентрироваться на этом.
А если она прерывалась, то вездесущие сборища, события и шум всегда могли отвлечь. Не шумы из потустороннего мира. Или даже беспрестанный стон водяных труб и скрип старого дерева, а живые звуки.
Торопливые шаги вниз по коридорам, открываемые и закрываемые двери. Долетающее из вестибюля слабое эхо, звон столовых приборов и скрежет выдвигаемых стульев. Веселые голоса и приглушенный смех вновь прибывших, наслаждавшихся сэндвичами и выпивкой.
В общем, суета жизни.
Даже здесь, в старомодном уюте библиотеки, ее былом мирном убежище.
Пока час назад перед огнем не уселась поболтать словоохотливая группа пожилых гостей. Макдугаллы с острова Кейп-Бретон[33] попивали чай и грызли овсяное печенье с сыром, снова и снова нахваливая комнату и ее вызывающее ностальгию очарование.
Из-за окружающей обстановки в последние дни Скотти и Дотти совсем одомашнились. В уюте похожей на мавзолей комнаты маленькие собачки игрались, развлекая гостей. Постоянно крутясь под ногами, они ловко добивались к себе внимания.
Пожиная охи и ахи.
В настоящий момент они скакали в одной из оконных ниш, забавляясь с солнечным лучом и воюя за свалившуюся диванную подушку. Они никогда не стали бы так шалить, если бы опасались внезапного появления Горячего Шотландца.
Но та опасность миновала, и день не нарушался ничем более призрачным, кроме кружащихся в воздухе пылинок. Даже небольшое шевеление ставней под легкими порывами ветра казалось раздражающе… нормальным.
Как и пыхтение мотора рыбацкой лодки, продвигающейся по устью. Шум пылесоса в одной из гостевых спален. Из обычных дневных шумов выпадали только воображаемые звуки средневековой битвы.
Мара застыла. Шум средневековой битвы. Мог ли он быть реален?
Сердце дрогнуло. Она наклонила голову и напрягла слух.
Отдаленный лязг стали, ударявшейся о сталь, угасал и возникал снова на грани слышимости. Издалека прилетал дикий и яростный ор, слегка приправленный возгласами и криками, и некоторыми гаэльскими проклятиями.
Определенно звуки были реальными.
Однако, слишком маловероятными, чтобы являться ничем иным, как дневным проявлением ее волнующих сновидений.
Некий признак того, что она действительно свихнулась.
Шумы, которые слишком напоминали о нем.
Потом звуки стихли, и она почти рассмеялась над собой. Вместо этого, нервно выдохнув, она отошла от окон.
Мара снова начала мерить библиотеку шагами, твердо настроившись забыть о странном шуме, который слышала только она, потому что переутомилась. Или она так сильно скучала по своему сексуальному горцу, что ее уши сыграли с ней шутку.
Шутка казалась жестокой, однако, похоже, Бен тоже слышал.
Чувства Мары обострились. Ее охватило безрассудное легкомыслие, но ошибки быть не могло. Особое выражение морды породистого пса выражало… возбуждение.
Он жадно облизывался.
– Ох, Бен, – у нее сдавило горло, когда пес, виляя хвостом, понесся к двери. – Не было ничего. И сейчас все закончилось.
Не дай ему разбить и твое сердце тоже, почти крикнула она ему вслед.
Но что-то вынуждало их поторопиться.
Поспешные шаги. Их быстрое приближение заставило Бена пританцовывать и фыркать на дверь, его хвост со свистом рассекал воздух, а собачья улыбка давала Маре надежду.