В тягостном напряжении прошло несколько дней. В город пришла настоящая весна с лопающимися на деревьях почками и яркими солнечными огнями мать-и-мачехи вдоль тротуаров. Алине эти весенние дни дались непросто. Она запуталась. То право на счастье, в возможности которого она так долго старалась себя убедить, казалось ей теперь недостижимой мечтой. Еще несколько дней назад Алина чувствовала себя парящей птицей. Она встретила человека, который ей был по-настоящему интересен и близок. Человека, в котором хотелось полностью раствориться. От воспоминаний о его прикосновениях Алина вздрагивала, и ее дыхание сбивалось и учащалось. Любить. Чувствовать. Трогать. Строить планы. Мечтать.
Она постоянно вела внутренние монологи: «Почему за это нужно платить? Почему это нужно прятать? Почему мне опять нужно страдать? С Эдуардом мы ведь давно стали просто родителями и соседями, Марина почти выросла. Только Сережка… Да, он еще совсем маленький… Но разве мало семей, когда люди расходятся и дети остаются с кем-то из родителей? Даже среди знакомых есть пары, у которых вторые семьи, и дети при этом общаются и с матерью, и с отцом. Почему мне нужно выбирать между счастьем и долгом? Почему, например, Инге Петровне было можно менять свою жизнь, а мне нет? Почему моя собственная дочь совершенно не хочет ничего понять? Ведь Марине почти пятнадцать, неужели ей совершенно не о чем думать, кроме как о наших отношениях с ее отцом? Она ведь не маленький ребенок, которого мама с папой должны водить за ручку. Как пробиться сквозь стену этого абсолютного непонимания? Конечно, Эдуард отличный отец, более того, он даже, в целом, неплохой муж, замечательный человек, но от этого у него же не появляется право на безусловную и пожизненную любовь! Или то, что происходит со мной сейчас, на самом деле просто какое-то безумие, прихоть, страсть? Ведь дома все действительно стало налаживаться. Мы открыли с Маринкой свое дело и через пару месяцев уже могли бы выйти на его окупаемость. И Сережка заметно повеселел. Истерики стали редкими, он часами играет с вернувшейся бабушкой и даже не плачет, когда я уезжаю из дома. Может быть, любовь к Максиму – это помешательство? Да и любит ли он меня так же сильно, как люблю его я? Почему он переложил на меня всю тяжесть выбора? Понятно, что он свободен, а мне нужно определиться и решить, готова ли я кардинально поменять всю свою жизнь. Но ведь он ничем не рискует! Он мог бы и поддержать меня, подтолкнуть к тому, чтобы окончательно решиться уйти. А что вместо поддержки? И эта ссора перед Пасхой… Все это случилось из-за него!»
Максим предложил Алине переехать к нему вместе с Сережей, а Марину оставить с отцом и бабушкой. Он был убежден, что подростку важны уже сложившиеся социальные связи, привычный распорядок и что переезд в Москву может нанести девочке ненужную психологическую травму. По его мнению, до окончания школы Марине лучше было ничего не менять. А вот когда она получит среднее образование и поступит в институт, тогда ей вполне можно будет снять квартиру где-нибудь неподалеку. У Алины на этот счет было другое мнение. Но это тогда. Сейчас она уже ни в чем не была уверена.
Алина сидела на подоконнике, пытаясь разобраться в своих мыслях и чувствах, когда на кухню прошмыгнула Марина.
– Маришка, поговори со мной, – тихо позвала дочь Алина. – Ты ведь знаешь, что я очень тебя люблю.
Девочка вздрогнула и развернулась, чтобы вернуться к себе в комнату, но потом остановилась и ехидно процедила сквозь зубы:
– Это тебя твой сексотерапевт таким психологическим приемчикам учит?
Алина хотела упрекнуть дочь в хамстве, но поняла, что тогда еще долго не сможет начать с ней разговор.
– Марина, не надо добивать меня еще больше. Мне и так очень плохо…
– Это тебе-то плохо? А нам хорошо? Мы должны порадоваться, что ты поменяла всех нас на какого-то левого мужика? Что ты предала всех нас и, главное, папу, который тебя в жизни ни разу не обидел? – взорвалась дочь.
– Марин, во-первых, ты не знаешь, кто кого и как обижал. Пожалуйста, давай не будем кричать на весь дом и пойдем поговорим на улице.
– Боишься, что он услышит? То есть решила за двумя зайцами погнаться? – шипящим шепотом съязвила дочь, но потом, чуть подумав, продолжила: – Хорошо. Только знай, что я пойду с тобой не потому, что хочу тебя выслушать, а чтобы сказать тебе то, что я решила для себя за эти дни.