– Радость ты моя ненаглядная, – Галина Сергеевна почувствовала на своем плече Витину руку, – какое же у тебя сердце золотое! Что бы я без тебя делал?!
Не веря своему счастью, Галина Сергеевна плотно прижалась к Виктору Николаевичу и, не справившись с переполнявшими ее чувствами, все-таки разрыдалась в голос. И только она одна знала, что это были самые счастливые слезы в ее жизни.
– Ты только Эдику, Галечка, не говори ничего пока. Это его совсем добьет. Димку все равно не вернуть, пусть парень хоть выдохнет немного, бедолага. И так тяжко ему.
– Ой! – пискнула Галина Сергеевна. – Ты сейчас как сказал? Димку? А мне ж Наташка про Николая Михайловича говорила. Эта путаница с именами проклятая, будь она неладна! Вить, ты погоди горевать-то пока. А вдруг это не брат твой умер, а тот, другой, охранник, которого Эдику нашему врач показывал? У нас же в больнице по документам два Николая Михайловича лежат!
Эдуарду удалось договориться с врачом о постоянном пропуске в реанимацию для Марины. Девочка могла ежедневно несколько часов находиться рядом с матерью. Койка Алины располагалась у окна и была отделена от кроватей других пациентов перегородкой. Марина вела себя очень тихо, и те, кто имел несчастье попасть в ту же палату, часто даже не догадывались о ее присутствии.
В тот момент, когда Алина пришла в себя, Марина была рядом. Девочка сидела на маленькой табуретке с потрескавшимся дерматином и читала псалтырь. Книгу Марине подарила пожилая прихожанка, которая с нежностью и заботой относилась к любому ребенку или подростку, посещавшему церковь.
Псалтырь был на церковнославянском, и до аварии Марина открывала его очень редко, а в последние полгода – ни разу. Но после случившегося эта книга неожиданно стала ее утешением. Марина практически не понимала смысла написанного, но эти длинные непонятные слова успокаивали, как будто она читала сказку, где были аспиды, ангелы, василиски, львы, но главное – был Утешитель. И была в этих сложных и древних словах надежда. Ведь почти во всех сказках добро побеждает зло.
Марина почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она подняла глаза и встретилась с теплым и уставшим взглядом матери. Казалось, что Алина пришла в себя уже давно и все это время нежно смотрела на дочь, даже не пытаясь пошевелиться.
– Мама, мамочка!.. – глухо вскрикнула Марина, вскочив с табуретки.
Она схватила обеими руками прохладную узкую кисть Алины и почувствовала легкое шевеление тонких пальцев. Говорить Алина почти не могла. Тело почти не слушалось. Каждое движение вспоминалось с огромным трудом.
Спешно пришедший врач очень обрадовался пробуждению Алины, но сразу сказал, что ускорять ни в коем случае ничего не нужно. Более того, в ближайшее время, по его мнению, был возможен небольшой регресс. Алина была очень слаба, и врач настоятельно рекомендовал не тревожить ее травмирующими воспоминаниями, но несмотря на этот запрет, девочка не могла заставить себя молчать. Она бесконечно что-то говорила, плакала, смеялась и крепко держала мать за руку, как будто боялась, что та может бесследно исчезнуть.
Первым словом, которое прошептала Алина, было «Люблю», обращенное к дочери. Женщина пыталась спросить что-то еще, но Марине никак не удавалось прочесть по ее чуть шевелящимся губам. Тогда она сама стала задавать вопросы о том, что было бы интересно услышать матери, а Алина в ответ только кивала головой или чуть заметно наклоняла голову влево в случае отказа. Когда Марина стала рассказывать маме о школе, то она с удивлением обнаружила, что глаза Алины вновь сомкнулись. Мама заснула. Сил у Алины было совсем немного.