Женщина набрала в грудь воздуха, но выпустила его обратно только после того, как утерла со лба выступившие от волнения и жары капли пота.
– Мишенька был дурачком. Мамка наша умерла вскоре после его рождения. Мы и так тяжело жили, а тут совсем худо стало. Все заботы на меня легли, девок-то у нас больше не было. Старшие братья меня, конечно, жалели, просили сдать Мишу в детдом или куда там убогих детей отправляют, но у меня рука на это не поднималась. Как кровинку-то отдать? Да и к тому же Петя, – Ирина Петровна кивнула в сторону подсудимого, – взялся мне помогать. Он у нас самым ученым был, книжки все читал, врачом хотел быть, ну я и обрадовалась, что помощник появился.
– Ирина Петровна, поясните, пожалуйста, – прервал женщину прокурор, – в чем заключалась помощь подсудимого?
– Ну, сначала-то все хорошо как будто было. Он помогал Мишеньку кормить-переодевать, а потом вот, когда тот подрос… – Женщина осеклась и наконец посмотрела на брата. В ее глазах засверкали слезы. Петр Петрович сидел на скамье и, чуть сощурившись, безучастно смотрел перед собой, как будто речь шла о ком-то постороннем. – Ну а потом он стал что-то странное, нехорошее делать. То привязывал мальца и в лицо ему букварь тыкал, не отпускал, заставлял картинки называть. То требовал приседать и отжиматься. А как Мишка делать-то это мог, если у него мышцы слабые, как вареные макаронины? Мишка мычал только, а Петя все больше распалялся. Ой, больно и вспоминать. То бедного мальца запрещал кормить по нескольку дней, то воду в него вливал, как в бочку. Я, конечно, пыталась Петьку ругать, но он не унимался, клялся, что человека из него сделает. Я глупая была, думала, что он умный, знает, как надо. Потом Петя стал Мишке какие-то лекарства давать. Он после них то вялый, как квашня, то трясучий, как припадочный.
– Сколько было лет вашим братьям на тот момент? – уточнил прокурор.
– Ох, Мишке лет пять уже с небольшим было, а Петя вроде как в институт поступать готовился.
– А откуда подсудимый, который был, по вашим словам, несовершеннолетним, мог иметь доступ к лекарственным препаратам?
– Да знамо как, – пожала плечами Ирина Петровна, – он лет с тринадцати у ветеринара помощником подвизался. Говорю же, всегда хотел врачом стать, книжки читал. Так вот, прихожу я однажды домой со смены, а Мишка на полу белый весь лежит, изо рта пена, и бьется как рыба. Петька рядом стоял. Я на него набросилась, говорю: «Что ж ты, подлец, с ним сделал? Спасай теперь!» Петька чего-то пытался ему вколоть еще, но то ли лекарство не то было, то ли поздно уже – в общем, преставился малец наш. Не уберегла я его. – По пухлым румяным щекам женщины потекли слезы.
– Ирина Петровна, вы помните, что было дальше? – спросил прокурор после короткого молчания.
– А что тут дальше? Я сказала Петьке, чтобы ноги его больше не было. Они оба для меня в тот день умерли.
– Вы больше не общались с подсудимым?
– Нет, я не общалась. Знаю, что брат Семен однажды с ним пытался связаться, денег попросить, но Петя вроде как с ним даже разговаривать не стал.
Когда Ирина Петровна закончила, прокурор попросил подсудимого прокомментировать показания свидетеля, но Петр Петрович ответил, что не готов обсуждать слова выжившей из ума сестры.
Тогда слово вновь взял прокурор:
– Уважаемый суд, только что мы еще раз увидели, как искусно подсудимый подтасовывает факты и вводит всех окружающих в заблуждение. В связи с этим мне не представляется возможным считать мотивы подсудимого хотя бы в какой-то мере благородными или оправданными. Следствие настаивает на исключительно преступном умысле осуществляемых деяний.
Глава двадцать пятая
Мягкий свет ночника лился на картину с изображением маленькой балерины, завязывающей пуант. Легкие мазки чуть дрожали в свете лампы и оживляли проворные детские пальцы. Тающие блики прокрадывались вверх по серебристым обоям и растворялись в темноте. Густая летняя ночь была звездной и теплой. Короткая стрелка часов на прикроватной тумбочке приближалась к цифре один. За окном, бросая тень на колышущиеся льняные шторы, плотными листьями шумел тополь. Из открытого окна Марининой комнаты проникал почти неощутимый августовский ветер. Сережка остался ночевать с отцом в новой квартире. Эдуард купил ее в соседнем подъезде после развода с Алиной.
Марина, поджав под себя ноги, сидела на диване рядом с матерью. Финальное заседание суда, во время которого несколько часов назад был вынесен обвинительный приговор, стало для них обеих очень важным и значимым событием. Они возвращались к различным моментам судебного процесса и обсуждали поведение и аргументы врача. Марина, несмотря на возмущение, захлестывающее ее из-за похищения дедушки, все же сомневалась в корыстных намерениях Петра Петровича. Речь подсудимого с отсылками к ее любимым фильмам произвела на Марину серьезное впечатление. Алина с жаром пыталась переубедить дочь: