В надежде чаще видеть Володю и Лизу Ирина Леонидовна пыталась растопить холодное сердце невестки. Но нет. Настя только язвительно улыбалась, даже не пытаясь скрыть свои мысли: «Не занималась единственным сыном, упустила его, оставив на бабок-нянек… А теперь возомнила себя образцовой воспитательницей? Нет уж, если бабушке так недостает детишек, пусть в детдоме берет. В России детей немерено, на любой вкус можно выбрать!»
Настя в общении со свекровью была жесткой и прямолинейной. И каждый раз давала понять Ирине Леонидовне, что благополучная жизнь Володи – исключительно ее, Настина, заслуга. Мать горько вздыхала и изредка виновато кивала. Да, упустила Володю… Много работала, старалась вместе с мужем, как раньше говорили, выбиться в люди. Но ведь это все для Володиного же счастья, как ей казалось. Она не заметила, как сын начал пить, и пить серьезно. Только в твердых Настиных руках он наконец образумился. Избавился от вредных привычек, стал хорошим семьянином и успешным программистом. Но мать забыл. Как будто ее и не было. Так, позвонит пару раз в месяц из вежливости, денег предложит. Как будто Ирина Леонидовна в них нуждается! Унизительно это и горько. Но что поделаешь?!
Когда-то Ирина Леонидовна искренне любила свой дом, но после смерти мужа квартира стала для нее пустой и неуютной. При жизни Олега Дмитриевича женщина гордилась своим чувством вкуса и умением быстро и точно улавливать современные тенденции. После завершения ремонта радовалась, как удачно ей удалось совместить скандинавский стиль интерьера с не выходящей из моды классикой. Четкие линии и холодные серебристо-серые оттенки Ирина Леонидовна смягчила вальяжным диваном и деревянной мебелью со вставками из натуральной кожи. При этом в интерьере не было мимимишных безделушек, которые так любят шведские домохозяйки. Разноцветные подушки, меховые коврики, ароматизированные свечки и светильники в виде зверюшек Ирина Леонидовна считала «пылесборниками» и проявлением мещанства. Но теперь в ночные часы, когда надежда заснуть без снотворного исчезала, Ирина Леонидовна проходила через свою красивую и современную гостиную, и гул шагов отзывался в ней ощущением абсолютного, космического одиночества. А отражение в огромном, в пол, зеркале казалось ей безжизненным и неестественным. И только перед старым сервантом из красного дерева, совершенно не вписывавшимся в интерьер, она иногда останавливалась с грустной и нежной улыбкой. Этот сервант ей достался еще от свекрови, и именно в нем покойный Олег Дмитриевич хранил свои многочисленные грамоты и награды. Выбросить сервант у Ирины Леонидовны рука так и не поднялась, несмотря на все уговоры дизайнера и пренебрежительное фырканье невестки.
Спорить с Верховцевой остерегались даже маститые представители противоположного пола, которые в девяностые годы полузаконными путями развивали строительный бизнес, а теперь стали руководителями подведомственных учреждений. Начальница, много лет инспектирующая стройки, отвечала жестко. И не всегда в тех выражениях, которые приличествуют светской даме. Подчиненным и помощникам в общении с Верховцевой приходилось еще сложнее. Они нервно сглатывали, если понимали, что оплошали, – впереди их ждало личное объяснение с начальницей.
Так случилось и на этот раз, когда сотрудницы из отдела планирования поняли, что напутали с расписанием Верховцевой.
– Я не пойду. Вот что хотите делайте – не пойду. Меня мать сюда еле-еле устроила. Она мне голову оторвет, если меня выгонят. – Настя испуганно смотрела на своих коллег, ожидая решения.
– Ладно, – Люда решительно встала из-за компьютера, – я ей сама скажу. Но, блин, последний раз чужой зад прикрываю.
– Извините, пожалуйста, – глубоко вздохнув, начала Люда, входя в кабинет начальницы, – мы тут, я имею в виду мой отдел, допустили ошибку с таймингом. Сегодня министр собирал совещание по вводу в эксплуатацию объекта культурного наследия на Кропоткинской. А мы по ошибке на завтра вам митинг поставили.
Верховцева, чуть сощурившись, посмотрела на стоявшую у двери по стойке «смирно» Люду.