После траурных процедур последовали организационно-имущественные, и Настя задержалась в Москве на полторы недели. Ирина Леонидовна была счастлива: она с любовью пекла Лизоньке блинчики, водила ее в театры, панда-парки и детские кафе.
За три дня до отъезда Лиза схватила ротавирус. Бабушка в панике отпаивала девочку соленым раствором регидрона, звонила каждые два часа знакомому педиатру и отчаянно надеялась, чтобы Лиза поправилась до вылета. Мысль о том, что Настя узнает о болезни внучки и больше не отдаст ее бабушке во время их редких приездов, не давала Ирине Леонидовне покоя.
Через полтора дня температура стала спадать. Приступы рвоты прекратились. Уставшая Лиза, задремывая, сквозь сон сказала бабушке:
– Ты все-таки хорошая бабушка. Это дед, наверное, сделал тебя немного плохой, но не до конца. Ты хорошая. А он очень плохой, потому что мог людей в тюрьму сажать.
– Лизонька, да как ты… да что ты…
Ирина Леонидовна задохнулась от возмущения. Она хотела раскричаться, рассказать, каким исключительным человеком был Лизин дед, но вместо этого просто положила руку на чуть теплый лоб девочки. Лиза уже спала. Рассказать историю своей жизни ребенку, который живет в другом мире, думает на другом языке и проводит все время с ненавидящей Ирину Леонидовну невесткой, казалось нелепой и бесполезной затеей. И тут Ирине Леонидовне вспомнился позапрошлый приезд сына. Вспомнился очень красочно и подробно.
Февральский закат был почти весенним. Быстрым, розовым, с легкими перьями полупрозрачных облаков во вновь поднявшемся после зимы небе. На улице еще было холодно. Колючий ветер задувал сквозь одежду и жег лицо. Снег крепким настом лежал на скованной морозом земле, но весна уже нанесла решающий удар. Трепетный закат был доказательством. ВДНХ – в ярмарочной суматохе. Из динамиков разносилось самозабвенное пение Лещенко. Повсюду шла шумная торговля и масленичные конкурсы. Вокруг монументальных павильонов бывших советских республик вплотную стояли палатки с китайскими товарами и открытые лотки с однодневными игрушками кислотных расцветок. Володя торговался с продавцом шапок-ушанок, которые он собирался подарить своим американским друзьям, а Настя покупала маленькой Лизе вторую порцию сладкой ваты. У Лизы из-под капюшона выбилась прядь золотистых волос, а нос и щека смешно перепачкались розовым сахаром. Девочка смеялась, и Настя звонко поцеловала ее в перемазанную щеку.
Ирина Леонидовна смотрела на свою семью и чувствовала лишь холодный ветер. Они были так близко и так далеко от нее. Они вместе, и они счастливы. Они семья. А она – нет. Она просто рядом. Ей просто позволили быть поблизости. Конечно, они сейчас пойдут обедать в кафе, и Настя дежурно спросит о здоровье и вновь порекомендует американские БАДы, сын поинтересуется работой, а внучка даже несколько раз обнимет. Но… это так мимолетно и так эфемерно, совсем как стремительный февральский закат. На самом деле никому, кроме Лизы, не интересно, как именно она здесь живет.
Ирина Леонидовна с горечью вспомнила мужа. Много лет подряд она рассказывала ему о том, что происходило с ней за день. Олег Дмитриевич знал о ее заслугах на работе и понимающе кивал, когда она с возмущением докладывала ему об ошибках и невнимательности своих коллег. Супругу было важно и интересно все, что ее волновало и что заставляло переживать. Олег Дмитриевич понимал, что его жена очень принципиальна и четко разделяет формальные и рабочие отношения. Но при этом он также знал, что она с готовностью помогает тем, кто попал в действительно сложную ситуацию. А помогала Ирина Леонидовна незаметно, почти всегда через других людей.
Пользуясь своими обширными связями, она находила контакты нужных специалистов, передавала сотрудникам, оказавшимся в беде, собственные деньги, маскируя их под материальную помощь от организации. Ирине Леонидовне очень не хотелось, чтобы те, кому она помогала, чувствовали себя обязанными. И низкопоклонство, и псевдодружба были ей глубоко противны. Ирина Леонидовна была замкнутым человеком. У нее было совсем немного близких друзей, и только с мужем она ощущала себя частью чего-то большого и значимого.
Олег Дмитриевич умер три года назад. После сорока лет безупречной работы в органах безопасности. После себя он оставил вечный озноб в сердце жены и кипу грамот и благодарностей в тот самом старомодном серванте из красного дерева. «”В тюрьму сажать…” Господи, как же глупы и несправедливы люди!..» – с горечью думала Ирина Леонидовна, дежуря у кровати выздоравливающей внучки.