- Понимаю, что лучше сходить в магазин дважды, чем ползти домой, обвешанной тяжёлыми пакетами, но каждый раз всё повторяется. Спасибо за то, что помогли нам, - перекатываясь с пятки на носок, проговорила девушка и тут же сделала себе мысленный втык: «Я только и делаю, что благодарю его. Всё получается очень глупо».
Но ничего другого она придумать не смогла, ведь единственные вопросы, интересовавшие её, крутились вокруг личной информации Александра Юрьева. Например, какая у него преступная специализация, правда ли он потомственный уголовник, сколько лет провёл в тюрьме и не собирается ли вступить на путь исправления. Последний вопрос навеяла сегодняшняя встреча, и чем дольше Мэри разглядывала соседа, тем менее пугающим он ей казался. Да широкоплечий и, наверное, сильный, но сутулится, будто стесняется этого и не хочет выделяться. И без бороды ему не сорок лет, а скорее чуть за тридцать, а значит, он вполне ещё может кардинально изменить свою жизнь.
- Мне не трудно, - хрипло ответил мужчина и, прикрыв ладонью рот, прочистил горло. - Если нужно, можем ходить за покупками вместе.
И вот иррациональный страх вернулся. Ничего устрашающего сосед не сказал, говорил негромко и резких движений не делал, только открыто посмотрел, позволяя чётко разглядеть цвет его глаз.
У Ани, её мамы и дяди глаза были тёмно-зелёными, Мэри точно это помнила, потому что девочки часто рисовали друг друга и близких. И, если для глаз самой Мэри нужен был только коричневый карандаш, то для её подруги требовалось сразу два: и коричневый, и зелёный.
У Александра глаза были светлыми, а не тёмными. Карандашами такой цвет нельзя было передать, понадобились бы акварельные краски бледно-зелёного цвета с жёлтым оттенком.
Это были разные глаза, но зелень в них сыграла роль триггера для Мэри, и пусть она всё ещё видела перед собой соседа по фамилии Юрьев, а не погибшего в ту далёкую ночь дядю Митю, все оптимистичные выводы, которые она успела сделать о нём, улетучились.
Повезло, что в этот момент из кухни вернулась тётя Миля с завёрнутым в фольгу куском мяса. Мужчина перевёл свой взгляд на неё, и Мэри смогла выдохнуть и, попятившись, юркнуть в свою комнату, позабыв о намерении не оставлять доверчивую родственницу наедине с соседом. Она даже не стала прислушиваться к тому, о чём там щебетала тётя, задержав мужчину ещё на минуту в их квартире. Этот щебет был не частью флирта, а частью её характера: немного доказательством одиночества Эмилии и показателем того, насколько она рада заполучить нового собеседника. Хотя в случае с соседом, похоже, только слушателя. Её нельзя было назвать чрезмерно общительной, и в этом и заключалась проблема. Большого круга общения у неё не наблюдалось, близких людей было очень мало, и пусть племянница никогда не отказывалась поболтать, иногда одинокой женщине хотелось пообщаться с кем-то, кто не является родственником или коллегой. Но даже если бы тётя решилась соседа проводить, девушка бы всё равно не высунула нос из комнаты.
«Уголовник и лифт – слишком много для одного дня».
Следующие две недели прошли как обычно. Нервные посетители, ночные завывания сигнализации автомобиля, припаркованного под окнами, навязчивые операторы, предлагающие сменить тариф связи, ветер и слякоть, сопровождающие весну, и ещё много мелких неприятностей, из-за которых можно расстроиться и, если есть желание, пожаловаться на жизнь. Но Мэри была рада своей повседневной рутине с лестницами и законопослушными людьми. Или теми, о чьём тёмном прошлом она не знает.
А потом тётя Миля объявила о свидании. Причём она не предупредила о нём заранее, дав Мэри время, чтобы подготовить речь с аргументами, почему ей не нужно ни то что ужинать, а даже думать об этом мужчине. Нет, Эмилия знала племянницу и то, как она на это отреагирует, поэтому два дня молчала, а если бы та сегодня работала, и вовсе бы скрыла, что куда-то пойдёт вечером, благополучно улизнув из квартиры до её прихода.
Мэри могла многое успеть высказать женщине в сером длинном платье ниже колен, которое можно было бы назвать слишком скучным и простым, если бы оно не облегало фигуру, подчёркивая, что в сорок один год та не утратила ни стройности, ни округлых изгибов в нужных местах. Но девушка была вынуждена молчать, потому что в прошлый раз, когда она, действуя на эмоциях, откровенно выложила тёте всё, что думает о её ухажёре и их отношениях, всё плохо закончилось. Поэтому она сложила руки под грудью, с силой сдавливая свои предплечья, хмурилась, сжимала зубы и наблюдала за тем, как Эмилия прихорашивается для встречи с не тем мужчиной. Да и что тут можно сказать, если тётя выглядела восхитительно не столько из-за укладки, макияжа и платья, сколько из-за блеска глаз и лёгкости, с которой она порхала по квартире, свидетельствующих о её воодушевлении.