- А если таковой нет? - спросил Турчанинов, и все собравшиеся повернули к нему, словно по команде, головы.
- Надо делать так, чтобы была, - ответил Глазов, не оборвав помощника, не унизив шевяковским окриком. - В этом-то и сложность задачи, господа, именно в этом - сталкивать интересы, отсекать головку образованных и убежденных революционеров от фабричной и крестьянской массы не только арестом и ссылкой, но тем, что быстрее доходит: "Он, агитатор твой, из бар, у него кость белая и кровь голубая, у него руки не рабочие, он кайлом в руднике не махал, у него денег не считано, он не русский, он чужой", - это если со своим говорите. Наоборот, если с поляком или, к примеру, с украинцем: "Он русский, какая ему вера; у него дед помещик, мать баронесса, отец директор гимназии, деньги в банке держит, какой он друг, он тебя пользует в своих интересах, а если тебя ударят - сам в сторону отойдет, а тебе - отсиживай. Русский - он и есть русский, господин над всеми инородцами". Это то, о чем я хотел с вами поделиться. Прошу озаботиться составлением развернутых предложений.
...Ядвига - пегая, хмурая баба, что стирала давеча белье в доме жены Збигнева, пришла с кульком, в котором были калачи и булочки. Высыпав калачи на кухонный стол, она позвала:
- Зоська!
Зося, жена Збигнева, молчала, потому что так ей сказано было, и сидела с сыном на руках, рядом с Генрихом, приехавшим из Домброва, Дзержинским и Прухняком.
- Зоська! - снова крикнула Ядвига и, откинув ситцевый полог, вошла в горницу.
Генрих проскользнул мимо нее, и слышно стало в горнице, как он набросил щеколду на дверь; вернувшись, остановился рядом с Ядвигой, держа напряженную руку в кармане кургузого пиджачка.
- Сколько тебе уплатили? - спросил Прухняк.
- Целковый, - ответила Ядвига, и то, что она так простодушно, спокойно и открыто сказала про "целковый", который уплатили ей за предательство, заставило Дзержинского подняться с лавки и отойти к окну: невмоготу было ему смотреть на лицо этой пегой, хмурой бабы.
- Ты знаешь, что из-за тебя десятки людей посажены в тюрьму, изувечены, побиты? - спросил Прухняк.
- Чегой-то из-за меня-то? Нешто я городовой? Белено говорить - я и говорю. Вон, младенцу гостинчиков принесла, сиротинушке кандальному.
- Ах ты, пся крев, змея подколодная! - крикнул Генрих. Дзержинский резко обернулся, услыхав, как лязгнул взводимый шахтером курок нагана.
- Не сметь! - сказал он.
Прухняк спросил глухо:
- Кто... Кому ты говорила? Кто тебя заставил?
- Никто меня не заставлял, - ответила Ядвига. - Вон, маленький меня заставил ейный, Зоськин. У нее в цицке молока нет, а он тихеньким растет. А урядник - добром, нешто он злое хотел? Он помощь дал...
- Ты пойди, гадина, посмотри кровь на снегу! Ты посмотри, посмотри! Твоих рук дело! - снова крикнул Генрих.
- Что вы еще говорили уряднику, Ядвига? - спросил Дзержинский. - Как его зовут?
- Урядник - как же еще?
- Идите, Ядвига, - сказал Дзержинский. - И если урядник станет вас спрашивать о чем-то еще - пожалуйста, придите к Зосе и расскажите, о чем он спрашивал. А Зося подскажет вам, что надо ему ответить. Если же вы скажете уряднику, что видели нас сегодня у Зоей, - ее посадят в острог. Понятно? Идите.
Когда женщина ушла, Генрих в тихой ярости сказал Дзержинскому:
- Добреньким стараешься быть?! А если Зоську сегодня заберут?! Вместе с младенцем?! Тогда что?!
- Не заберут.
- Интеллигентиком хочешь быть! - продолжал Генрих. - Добреньким, всем хорошеньким!
- Палачом быть не намерен, а интеллигентом всегда останусь. Стрелять в безграмотную, обманутую женщину не позволю никогда и никому - хоть ты сто раз рабочим себя называешь. Надо этой несчастной объяснить, что она делает, надо ее спасти, надо в человеке сохранить человека. Стрелять и дурак научится, особенно если ему браунинг выдала партия. Только для чего тебе оружие дано вот вопрос? Изменник, сознающий свою подлость и тем не менее предающий, - это враг, к которому нет пощады. А убогую-то, голодную... Калачей маленькому принесла...