- Что дальше? - спросил Николай Николаевич месье Филиппа, который беседу святейшей особы не прерывал, - европеец, сукин сын, хоть и булочник: у них любой, даже бабенка с панели, д е л и к а т н а от розг в детстве, это только россияне детишек тюрей кормят, зубешки им берегут, европеец сразу ему химический целлулоид в хавало: жуй и молчи, а орать будешь - по заднице!
Однако таинственность в и д а месье Филипп сохранял, и пальцами сукно продолжал трогать во время беседы августейшей особы с приближенным другом, и на вопрос Николая Николаевича отвечал быстро, стараясь вести себя так, как это угодно жителям северной столицы, чтобы слышали то, что хотят слышать, но чтоб и в пальцах дрожь, в теле - озноб, а главное - в глазах уголья.
- Велик - не велик, кровь чужая - другой земле служить будет, кревэн, сильней, истовей, страх потери, потеря страха. Всё рядом. Вижу мягкое, под мягким - сила, а под силой мощь, не все видное - видно, а чувствовать пальцами, кончиками, тре воли, слабо, еще слабее, а нажать! А если нажимать краусон?! Больно, больно, гной ушел, рана опала, желтая кожица пор ля скальпель, авек, авек, вон! Прочь!
Николай Николаевич поднялся, отошел к маленькому зеркальному серванту, долго смотрел на лицо свое, которое было сейчас красно-голубым, пятнистым, потому что ломалось и рвалось в хрустале, подаренном Вильгельмом на крестины Анне, племяннице: стекло, за стеклом хрусталь, в хрустале куски лица, ох, ужас-то, будто бомбой порвало...
Великий князь крепко взял лицо большой мясистой пятерней, словно собирая со стола апельсиновые корки, сжал, ощутил себя, закрыл глаза, обернулся резко, сказал ясновидцу:
- Иди. Спасибо.
Трепову повелел остаться.
...Государь слушал Николая Николаевича, казалось, внимательно, но взгляд его то и дело замирал. Трепов заметил: в том месте, где небо сливалось с серой сталью Финского залива.
- Петербург я удержу, - продолжал Трепов, - Петербург будет цатаделью, Ваше Величество.
Государь чуть улыбнулся, вспомнив рассказы бабушки об Аракчееве: тоже ведь был в словах дурак и напыщен, но верен, как пес. Отдай таких, приблизь э с т е т о в, которые "цатадель" и не поймут - конец династии. Простое обязано служить сложному, оно, простое, благодарно за доверие, и с л у ж б а для такого рода простого - в обычную, тихую радость, а не в рассуждения по поводу будущего. Нет будущего, коли нельзя его ощутить или пощупать; настоящее есть оно и обязано стать будущим.
- А Москву? - спросил государь. - В Москве стреляют. В Москве Кремль, это - сердце.
- Киев - матерь городов русских, - сердито обмолвился Николай Николаевич, - а Варшава - европейское предместье: там тоже вот-вот баррикады начнут строить...
- Хорошо, - сказал государь, - пусть войдет Витте.
Граф был лицом устал, под умными и все примечающими глазами залегли дряблые мешки, рот сжат в жестокую и требовательную щель - варяг, сволочь, пригласили когда-то на свою голову, а как теперь без них?!
- Мне кажется, - неожиданно для всех мягко улыбнувшись, сказал государь, что на том месте, где сливаются небеса и хляби, сидят белые лебеди, хотя время их пролета отошло. Чайки. Обычные чайки. Свидетельство постоянного человеческого желания мечтать. Итак, граф, я с радостию вижу вас в Царском Селе и жду доклада.
- Ваше Величество, я благодарен за ту любезную милость, которой вы удостоили меня, но, право, не время сейчас искать иной путь, кроме как путь немедленной и безусловной военной диктатуры - иначе не удержать Россию.
- Мы не вправе позволить себе непоследовательность, - возразил государь. Народу были обещаны конституционные послабления, Булыгин работал над этим, и мы дадим подданным те свободы, которые целесообразны и допустимы.
- Государь, - твердо возразил Витте, - Россия возблагодарила бы вас за этот акт, полный глубочайшего прозрения, коли б была армия. Но армия в Маньчжурии, на Дальнем Востоке, в Сибири, и движение ее к столицам медленно. Даровать свободу без штыка в России нельзя: чернь не готова к парламентаризму. Лишь военная диктатура может спасти трон.
- Трон в спасении не нуждается, - резко возразил великий князь, - трон в России незыблем был, есть и будет. В спасении нуждается спокойствие подданных.
- Значит, надо ввести военное положение в столицах, - сказал Витте, и чуть заметная улыбка тронула его синеватые, сухие губы, ибо он понимал, какова будет реакция великого князя. Он не ошибся - тот отреагировал сразу же:
- Не военное, а чрезвычайное. За военное - мне отвечай, да?! Нет уж, пусть за военное положение отвечают те, кто подталкивал Россию к анархии.
- А кто подталкивал Россию к анархии? - осведомился Витте.
Великий князь заметил молящий взгляд Трепова, полицейский, простованский, преданный, д а л е к о г о смысла, и ответил примирительно:
- Безответственные смутьяны, мешающие нам с вами помогать несчастному народу.
- За чрезвычайное положение, - скрипуче ответил Витте, - прими я предложение Его Величества возглавить кабинет министров, отвечать придется мне. Именно поэтому я и прошу освободить меня от милостивого и столь лестного предложения возглавить правительство.
- Так ведь, - подал голос Трепов, - вместо диктатуры проще манифест объявить народу, царское слово до него донесть, глаза ему раскрыть!
- Он потребует тогда, - так же сухо ответил Витте, - гарантий. То есть конституции. Прав на свободы: слова, манифестаций, мысли...
- Что ж, - сказал государь, - разумно. Вот вы и подготовьте мне проект, а мы его позже обсудим. Миром-то лучше, чем штыком, не так ли, граф? Мы даруем свободу и слову и манифестациям. А за скорейшим передвижением войск из Маньчжурии в центр России, в Малороссию и Королевство Польское, правительство, возглавленное вами, приглядит особо внимательно - мысль ваша точна и скальпелю подобна. - Государь прищурился, обернулся к Трепову: - А все-таки, вроде б последние лебеди тянут, не кажется тебе?
Трепов чуть веко оттянул - близорук:
- Оно вроде б и верно - лебедя...
- Чайки, Ваше Величество, чайки, - сказал Витте, - "лебрус калидис", что значит, как вы помните, "кричащие в непогоду".
Петр Николаевич Дурново, министр внутренних дел нового кабинета графа Витте, был зван в кабинет к председателю поздно вечером и, к вящему удивлению своему, увидал бледного, растерянного человека, лицо которого казалось ему в чем-то знакомым тем м е л ь к а ю щ и м знакомством, которое чаще всего случается в коридорах ведомств, на приеме в посольстве или при разъезде у театрального подъезда.