Дзержинский - во время последней, к о н т р о л ь н о й, беседы - спросил:
- Андрей Егорович, а что ждет вас в случае провала?
- Зачем вы поставили такой вопрос?
Дзержинский полагал, что годами тюрем, карцеров, избиений, этапов, ссылок он заслужил одну лишь привилегию - не лгать. Тем более он считал недопустимой ложь в разговоре с человеком чужой идеологии, который, однако, сам пришел к социал-демократам и оказал им услуги, причем немалые. Дзержинский поначалу допускал, что охранка начала г л у б и н н у ю провокацию, но чем больше он встречался с Турчаниновым, чем весомее была помощь ротмистра, чем неудержимее шла революция по империи, тем яснее становилось: умный Турчанинов все п о н я л и сделал ставку на честность в сотрудничестве с партией, полагая, что в этой честности заключена гарантия его будущего, - в крушении самодержавия он более не сомневался.
Поэтому на вопрос ротмистра Дзержинский ответил:
- Мне приходится проверять свою веру в вас, Андрей Егорович. Я отвечаю перед моими товарищами за вас. Я был бы не честен, коли б сказал, что во мне нет сомнений; ведомство, в коем вы служите, приучает нас к недоверию, более того - к ненависти.
- Своим вопросом тем не менее вы не столько проверяете свою веру, сколько п о д т в е р ж д а е т е ее, Феликс Эдмундович.
- Обидно, что науку психологии вы одолели в охранке, - заметил Дзержинский.
- В охранке психологии научиться нельзя. Там можно научиться ловкости, хитрости, осторожности, не более того. Психологии, как вы изволили выразиться, я выучился в окопах на фронте под Мукденом.
- Я не сказал "научились". Вы со мною спорьте, а не с собой. Я сказал "одолели". Психология - наука, наука - это мысль, а истинная мысль рождается голенькой. Вы в охранке смогли одолеть ненависть, смогли посмотреть на нас не предвзято. Для того чтобы это одоление совершилось, вам пришлось в охранке пройти сквозь в с е, Андрей Егорович, а дабы это пройти и не потерять себя, должно быть психологом.
Турчанинов тогда усмехнулся:
- У Толстого есть умозаключение: человек, прошедший российский суд, получает на всю жизнь отметину благородства. Посему отвечу: коли наши связи обнаружатся, я буду арестован, меня подвергнут пыткам, чтобы добиться признаний обо всех вас, а потом предадут суду за измену присяге, но до суда, ясное дело, меня не допустят, я о б я з а н буду погибнуть в камере. Нет страшнее греха, чем измена власти государя...
- Ну уж... Библия пронизана идеей греховности власти. Вы это на вооружение себе возьмите, Андрей Егорович. Помните у Самуила: "Вы будете ему рабами и возопиете из-за царя вашего, которого выбрали себе, но не услышит вас господь..." А Лука? "Сказал диавол: тебе дам власть над всеми царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, ее даю". Это я вам подбросил, чтоб лучше спалось, коли по ночам сомнения мучат. Вы человек верующий, вам постоянно индульгенция потребна, вот я вас к Библии-то и обращаю.
- Слушаю вас и убеждаюсь: высшая серьезность - в несерьезности. Юмор единственное свидетельство незаурядности. А что касаемо индульгенции - вы не правы, Феликс Эдмундович. Уроки фронта: принял решение - выполняй, поверил в человека - держись веры до конца.
...Турчанинов папироску свою докурил, аккуратно загасил ее в большой пепельнице и повторил:
- Казимежа я спасти не могу.
- В таком случае Казимежа обязаны спасти мы, - сказал Дзержинский. - Вы бессильны? Понимаю. Подскажите, как можно подступиться к делу. Деньги? Беседа с судьями? Побег?
Турчанинов покачал головой.
- Вы сказали, - продолжал Дзержинский, - что все предрешено до суда. Кем?
- Моим начальником.
- С какой стороны к нему можно подкрасться?
- Ни с какой. Игорь Васильевич Попов тесан из кремня. К нему невозможно подкрасться, Феликс Эдмундович, сие объективность.
- Как не можем чего-то, так сразу говорим "объективность". - Дзержинский поморщился. - Такая "объективность" - смерть живому. В восемнадцатом веке засмеяли бы того, кто сказал бы, что можно ездить под землей, а сейчас Лондон и Берлин без метрополитена немыслимы. Не верю, что к Попову нельзя подобраться. Говорят, например, что у вашего Попова есть любовница, актриса кабаре Микульска, - верно это?
- Верно.
Турчанинов посмотрел на Дзержинского с каким-то особенным интересом:
- Владимир Львович Бурцев, знай такое, напечатал бы в своей эсеровской прессе незамедлительно.
- Чего бы он этим добился? Сенсации? А нам надобно спасти товарища, и ради этого мы готовы начать игру, а чтобы такого рода игра против охранки оказалась успешной, надобно помалкивать и все разворачивать втайне. Разве нет?
- Вы талантливый человек, Феликс Эдмундович, но на свете талантов много. Становятся талантами, то есть п р и з н а н н ы м и, те лишь, которые д о б и л и с ь.
- Вот вы мне и поможете добиться.
- Я ведь дальше гляжу, Феликс Эдмундович, я думаю о вашей победе в общеимперском плане.,
- Та победа свершится, коли мы каждый день и час будем побеждать. Нет маленькой работы, как и маленьких людей не существует, - в каждом сокрыт Ньютон или Мицкевич... Что вы знаете о Микульской?
- Ничего.
- Надо узнать, Андрей Егорович.
- Я попробую, - ответил Турчанинов. - Но я ведь к вам с главным пришел, Феликс Эдмундович...
- То есть?
- Агентура сообщает, что вы назначены главою партийной делегации на Четвертый съезд РСДРП...
- Кто передал данные?
- Все тот же "Прыщик".
- Когда?
- Позавчера. Полковник Попов получил данные позавчера вечером. Очень похвалялся...
- Вы не пробовали выяснить этого "Прыщика", а?
- Я же объяснял, Феликс Эдмундович, если попробую, меня раскроют. У нас, Турчанинов поправил себя, - в охранке не принято интересоваться подлинными именами агентуры - особенно такой, как "Прыщик". Сугубо, по всему, близкий к вам человек.
- Андрей Егорович, а что, если вы заагентурите в нашей среде видного человека, а? Звонкого человека "обратите" в свою веру? Близкого к руководству партии. Человека, широко известного охранке. Тогда вы сможете с т о р г о в а т ь своего агента в обмен на имя "Прыщика"?
- Коли вы на такое готовы пойти, значит, следует полагать, "Прыщик" приволок точные данные...
- А вы как думаете?
- Да разве я д у м а ю?