- Вот этот, черный.
- Покажите его. Притроньтесь рукой.
Бах подошел к стулу, тронул чемодан.
- Распишитесь в протоколе, - сказал Попов. - Вы, понятые, тоже. И можете идти, спасибо, вы больше мне не потребуетесь... Хотя...
Попов вопросительно посмотрел на офицера, писавшего протокол.
- Она уже опознала, - ответил тот, поняв молчаливый вопрос полковника. Протокол есть.
- Да, не понадобитесь, - подтвердил Попов понятым, - благодарю.
Когда в комнате остались жандармы и Бах, Попов подвинул себе стул, сел и, потянувшись с хрустом, сказал:
- А теперь, конспиратор несчастный, подойдите к чемодану, который несла сама Микульска.
Бах подошел к окну, возле которого на стульях лежали чемоданы.
- Очень хорошо, - сказал Попов. - Вспомните, что вам говорила Микульска об этом чемодане?
- Ничего.
- Вы помогали ей нести этот чемодан?
- Нет.
- Павел Робертович, - обратился Попов к офицеру, - покажите Баху показания носильщика Ловиньского.
Офицер подошел к Баху, протянул ему протокол допроса: "Я принял из рук неизвестного, сопровождавшего неизвестную мне даму, предъявленный мне к опознанию чемодан фирмы "Брулей и сын", когда извозчик разгружал пролетку. В этот момент неизвестный господин взял у меня из рук чемодан фирмы "Брулей и сын", сказав, что поклажу понесет сам, ее осторожно надобно нести".
- Ну как? - спросил Попов. - Отвергаете показания носильщика?
- Может быть, он прав, я запамятовал, вероятно...
- Распишитесь в таком случае, что с показаниями носильщика Ловиньского согласны... Или не согласны?
- Да какое это имеет значение? - Бах пожал плечами. - Если он так говорит, значит, так и было.
- Прекрасно. Теперь откройте чемодан.
Бах открыл крышку и отступил: там, рядком уложенные, лежали оболочки бомб.
- Что, испугались? Железки и есть железки. Или сапожнику известно, как выглядят бомбы-самоделки? Откуда? Где видал?
- Вы сами это подложили! Здесь подложили! - крикнул Бах. - Почему убрали понятых?!
- Ну вот и заговорили, - удовлетворенно протянул Попов. - Просто как адвокат... Извольте занести протест арестованного в протокол, господа. Распишитесь под вашим протестом, Бах.
- Рученьки трясутся, - рассмеялся Павел Робертович. - Раньше еще куда ни шло, легкий мандраже, а теперь колотун, Игорь Васильевич, словно пациент попал в охрану после большого похмелья-с!
- Он трезвенник. Господа революционеры почитают хлебное вино средством для бесстыдного оглупления трудового люда. Так, бедолага? Так, так, я ж ваши речи знаю, слушал... Дайте ему, Павел Робертович, показания Микульской.
- Читай, Бах, - сказал Павел Робертович, подвинув арестованному протокол. - Читай сам, а то решишь - обманываем...
Бах не сразу понял те слова, которые были занесены в протокол опознания вещей, подписанный Микульской. Он зажмурился на какое-то мгновение, потом прочитал снова: "То, что в кожаном маленьком чемодане фирмы "Брулей и сын" находятся три бомбы-самоделки, мне было неизвестно, потому что этот чемодан мне был передан незнакомым человеком, сказавшим, что за ним гонятся. Он просил сохранить чемодан в моей квартире. Записано по моему утверждению верно. Микульска".
Бах хотел было перевернуть страницу, но Павел Робертович папочку у него из рук легко выхватил:
- Хорошенького понемножку! Попов докурил папиросу и сказал:
- Подписывайте, Бах, подписывайте свое показание: "То, что в чемодане бомбы, не знал". Не вывернешься, загнали в угол, господа социал-демократы...
- Я не буду подписывать ни строчки, - ответил Бах. - Пусть мне устроят встречу с Микульской.
- Придет время - устроим, - с готовностью пообещал Попов. - Можете, конечно, не подписывать. Тогда нам снова придется пригласить понятых, и они в вашем присутствии подпишут то, что отказались подписать вы.
В голове Баха тяжело ворочался страшный глагол "подпишите". Попов произносил его ласкающе, будто гурман осматривал кусок мяса, прежде чем отправить в рот.
"Она подписала страшное признание, - думал Бах лихорадочно. - Она напутала так, что не выпутается! Какой человек? Почему подошел к ней? Откуда он знал ее? Наши бы сказали мне про бомбы! Какие бомбы? Уншлихт не мог не сказать: он же доверяет мне!"
- Я могу написать только одно, - сказал наконец Бах. - Я могу написать, что бомбы мне предъявили в отсутствие понятых...
- Пожалуйста, - сразу же согласился Попов. - Это правда, не смею возражать.
- А почему вы так сразу и согласились? - спросил Бах растерянно.
- Да потому, что ваш резон справедлив. Что ж мне - драться с вами?
Бах написал объяснение. Попов внимательно прочитал его вслух:
- "Бомбы в чемодане я увидел в то время, когда понятых в комнате уже не было". Прекрасно. Только справедливости ради добавьте и следующее: "При мне сотрудники охраны бомб в чемодан "Брулей и сын" черного цвета, малого формата, новый, не прятали". Это правда или нет? Мы при вас бомбы не прятали?
- Нет, не прятали.
- Правду написать можете?
- Разве так непонятно? И так все понятно...
- С меня форму спрашивают, Бах! Мы ж порядка хотим достичь в империи! А порядок без тщательного оформления документа невозможен.
- Я иначе напишу.
- Пожалуйста, - равнодушно согласился Попов, но п о д б р о с и л: Только чтоб ясно было, о чем идет речь.
Бах написал: "После того, как понятые ушли, мне предложили открыть чемодан, и там я увидел бомбы".
- Ну-ка, вслух, - попросил Попов. - Как это на слух, в военно-полевом суде будет звучать?
Бах почувствовал, как его начало трясти: военно-полевой суд означает виселицу. Расстрел в лучшем случае.
- Ну-ну, смелей, Бах! - усмехнулся Попов. - Что вы кадыком елозите? Читайте! Имейте в виду: от того, как э т о ваше показание будет звучать, многое зависит, о-о-очень многое! Я могу вынести на суд показание носильщика про то, что вы, именно вы несли чемодан с бомбами, а могу это показание ошельмовать другим, которое опровергнет первое: нес чемодан сам носильщик. А могу и вовсе это показание обойти молчанием. Коли я докажу, что вы несли чемодан, - веревка вам обеспечена, в крае военное положение, Бах, нам не до шуток.
- Показанию одного извозчика не поверят!
- Носильщика, носильщика - ишь как разволновался, - заметил Павел Робертович. - Извозчик против тебя не показывал.
- Против вас Микульска показала, - лениво заключил Попов, - прочитайте ему то место.
- Нет, я сам хочу прочитать, - возразил Бах, откашлявшись, голос сел, звучал глухо.